Первый плакат был посвящен нашему основному французскому спонсору – страховой компании UAP – и выглядел примерно так:

По-русски это звучит так:

Papy (по-русски – Папаша) было уменьшительно-ласкательное имя Этьенна, закрепившееся за ним с тех пор, когда он работал врачом на яхте, совершавшей специальный реабилитационный рейс с малолетними наркоманами. Этьенн, как врач, чаще и больше других членов экипажа общался с ребятами, причем наверняка общался хорошо, иначе вряд ли мне удалось бы так быстро подобрать рифму к ключевому слову всего плаката «UAP». Это прозвище очень нравилось Этьенну, у которого не было пока собственных детей (как и собственной жены), и он употреблял его довольно часто во время радиосвязи. Из его палатки можно было часто услышать вместо положенного «Резольют, Резольют, здесь Гренландская экспедиция, прием!» – «Мишель, Мишель, это Папи – прием!» Второй плакат был покороче, поскольку касался второстепенного, но тоже очень важного для нас спонсора – французской почтовой компании «Chronopost»:

И по-русски:

И, наконец, последний плакат относился уже к американскому спонсору – компании «Dupont», снабдившей нас отличными спальными мешками:

Редколлегия в составе предводителя и полусонного Этьенна наскоро одобрила содержание плакатов и дала добро на их установку у предполагаемой бровки предполагаемого кармана предполагаемой посадочной полосы. Строительство собственно полосы свелось к тому, что мы, выбрав сравнительно ровный участок поверхности в направлении ветра, расставили все три наши палатки на расстоянии примерно метров триста друг от друга вдоль предполагаемой кромки бескрайнего летного поля. Чтобы летчики с высоты своего положения наверняка поняли, что мы имели в виду, расставив наши палатки таким странным образом, мы укрепили между палатками с помощью алюминиевых кольев все имевшиеся у нас матрасы – они, по нашему мнению, должны были играть роль флажков ограждения. Покончив таким образом с полосой, мы упаковали все наше снаряжение, а продовольствие (с моей точки зрения, совершенно неосмотрительно) собрали вместе и погрузили в специально выкопанную в снегу яму. Меня утешало только то, что его в любой момент можно было достать обратно, причем без заметного ущерба для качества. Мы успели как раз вовремя: первый самолет появился в створе нашей импровизированной полосы в 11 часов 50 минут.

Это время зафиксировано у меня в дневнике как символизирующее исторический момент встречи двух цивилизаций: собачье-лыжной и самолетно-автомобильной. За прошедшие с момента предыдущей подобной встречи 45 дней нам – представителям первой из них – удалось продвинуться в направлении нашего развития – к северу на целых 1800 километров и достичь лучшего взаимодействия и взаимопонимания как внутри самой цивилизации, так и в ее ближайшем окружении. Понятно, что все эти достижения дались непросто: основные устои нашей цивилизации – собаки и лыжи – были заметно ослаблены в постоянной борьбе с внешними врагами и нуждались в срочном восстановлении. Поэтому контакт с более развитой самолетно-автомобильной цивилизацией был как нельзя более кстати. Самолет приземлился в самом начале нашей полосы и, покачивая крыльями на застругах, подрулил прямо к нам. Командир самолета – высокий, плотный, седоватый в черном комбинезоне и темных очках коротко представился: «Джон». Подошедший следом за ним второй пилот – еще совсем молодой парень флегматичного вида с рыжими усами – в полном соответствии с требованиями штатного расписания авиакомпании «Bradley», определявшего строгую связь между именами сотрудников летного состава и занимаемыми ими должностями, поспешил сообщить, что он еще просто Джонни. Пока мы знакомились с летчиками, двери салона «Твин оттера» распахнулись, и на лед буквально вывалились Мишель Франко, Джон, Крис и, конечно же, неутомимый Лоран со своей неразлучной кинокамерой. Меня порадовал тот факт, что, несмотря на наши потрепанные и обугленные физиономии, мы были без труда опознаны прибывшими. Это говорило о том, что мы в принципе могли рассчитывать на вполне адекватный прием на Большой Земле. Мишель пустил по кругу бутылку «Picardi» – весьма специфичной анисовой водки, которая, несмотря на всю свою специфичность, мгновенно разошлась, согревая наши озябшие в ожидании души. Сразу же, не дав волшебному напитку окончательно раствориться в нашей загустевшей крови, кровожадный доктор Этьенн приступил в отбору крови у своих еще недавно товарищей по команде. Камера Лорана бесстрастно фиксировала эти леденящие душу подробности, особенно те, где Этьенн мужественно брал кровь у самого себя, используя для этого вакуумные пробирки.