— Ты, верно, хочешь спросить, сколько я за рукопись "Дубровского" уплатил?

— Ну да, да… Дошло, наконец. Сколько с вас сорвал этот прощелыга? — кипятился Ширинкин. — Я ему руки обломаю… Я его бритвой, негодяя…

— Ах, ах… — вздыхал Гурмаев. — Да что же ты его ругаешь, Сидор? Разве "Дубровский" не стоит того, что уплачено?

— Смотреть надо было! — кричал Ширинкин, от волнения переходя на "ты", чего раньше никогда не позволял. — Заладил: Дубровский, Дубровский, Дубровский… Ему липу всучили, а он и рад…

— Почему же липу? — обиделся профессор.

— А потому! Разве я "Дубровского" не знаю? Наизусть помню от первой до последней строчечки…

"Весь дом был в движении, слуги бегали, девки суетились, в сарае кучера закладывали карету, на дворе толпился народ, — с чувством декламировал мозолист. — В уборной барышни, перед зеркалом — дама, окруженная служанками, убирала бледную, неподвижную Марью Кириповну…

— Скоро ли? — раздался у дверей голос Кирила Петровича.

— Невеста готова — сказала дама Кирилу Петровичу, — прикажите садиться в карету.

— С Богом, — отвечал Кирила Петрович и, взяв со стола образ: — Подойди ко мне, Маша, — сказал он тронутым голосом, — благословляю тебя…

Бледная девушка упала ему в ноги и зарыдала.

"Папенька, папенька…"

По лицу Ширинкина текли крупные мутные слезы.

— Ну и что? — спросил изумленный Гурмаев. Он никогда не слышал такого задушевного чтения.

— А вот что, — проговорил Ширинкин, утирая ладонью глаза, — у Александра Сергеевича как? — "С Богом, — отвечал Кирила Петрович и, взяв со стола образ…"

— Ну?

— А у вас? — "С Богом, — отвечал Кирила Петрович и взял со стола обрез". У Пушкина: "В сарае кучера закладывали карету", а у вас в списке уж совсем бог весть что: "В сарае кучера закладывали".

— Постой, постой, — заволновался профессор. — Может, это Александр Сергеевич маху дал? Он хоть и классик, а…

— Конечно, держи карман шире. Можно подумать, Александр Сергеевич без отрыва от производства лицеи кончал…

— А скажи-ка мне. Сидор, — с загадочной улыбкой и уже совершенно спокойно спросил Гурмаев, — откуда тебе все это известно, разве ты рукопись видел?