— А у вас красивая собака.

— Очень красивая, — сказал я, вытирая пот. — Аж жуть берет. Хотите, уступлю?

— Боже упаси, — испуганно замахал руками пассажир. Но было видно, что он что-то взвешивает про себя. — А много она жрет?

— Две бутылки шампанского и банку икры в день, — сказал Гриша. — Зато за жену можете быть спокойны, уж она ее укараулит.

— Хамство какое!

— Сам напросился.

— Видно, вы здесь недавно.

— Недавно, — ответил Гриша. — Но уже успел отсидеть за членовредительство. Не так уж там и плохо.

Пассажир обиделся и, обращаясь ко всем сразу, начал громко вещать, что прежде все было иначе, и что люди друг с другом разговаривали уважительно, и что дом можно было не запирать, никогда ничего не пропадало. Решетки в окнах появились после войны, с прибытием новых эмигрантов. Лично он копал здесь дороги и болел малярией, в то время как Гриша жил в Европе, как у Христа за пазухой; тогда Гриша посоветовал прислать ему счет за свою малярию, он, мол, посмотрит, что можно будет для него сделать, а потом стоявший рядом солдат, прежде равнодушно пропускавший все мимо ушей, он был смугл и мускулист, спросил меня, почему мы, евреи, не можем жить мирно. Я сказал, что не знаю, и так мы доехали до Тель-Авива. Я вышел из автобуса, у меня все еще дрожали коленки, и сказал Грише:

— Больше той дорогой не пойдем. Эта тварь второй раз своего не упустит.

На улице Кинг-Джордж мы увидели субчика, про которого знали, что у него есть блат и что он может подыскать нам работу. Он сидел в маленьком кафе и что-то ел, а что именно — лучше не уточнять. Он с набитым ртом говорил Грише, что сейчас, как никогда, трудно с работой, что понаехало много новых эмигрантов и непонятно, куда их рассовать. Он закончил есть и говорить одновременно и, глядя на нас невинным взором, подождал немножко, а потом снова набил рот едой и заговорил. Ему, мол, ужасно неприятно видеть двух молодых людей без работы, впрочем, когда он сам приехал в эту страну, здесь не было ничего, кроме стычек с арабами и малярии, он, однако, как-то пережил это.

— Проехали, — сказал Гриша. — Куда ты можешь нас пристроить и за сколько? Я тут твой треп слушать не собираюсь.

Субчик проглотил огромный кусище и сказал без запинки:

— Триста фунтов.

— Только и всего? — спросил я.

— Триста, — сказал он и показал на меня пальцем. — За вас обоих. Получите постоянную работу.

— Триста фунтов тебе, — сказал Гриша. — А сколько будем зарабатывать мы?

— Восемь с половиной фунтов в день, — сказал он. — Ставка такая.

— Значит, месяц горбатиться за каких-то двести двадцать фунтов. Да еще ты хочешь триста.