Когда я привык и огляделся, и мне стало весело от этой бешеной езды. Станок был в 35 верстах. Примерно на середине мой возница сдержал коней, остановил, и мы закурили. Он слез, похлопал и погладил разгоряченных коней и дал им постоять минут 15, а затем вдруг вскочил на «беседку» и крикнувши мне:

— Держись!

Кони снова хватили с места вскачь, и мы снова понеслись. Но тут я уже так привык к этой веселой езде, что разговорился с ямщиком. Следить ему приходилось в оба глаза и за дорогой, и за конями, но все же он успел рассказывать мне, что следующая деревня, где живет их «свящик» — русская, и что там живут немоляхи[377]. Я не сразу его понял.

— Ну, понимаешь: нет ни муллы, ни священника, ни церкви, ни мечети, ни икон, они не поют молитв и не читают Корана.

А кони несли нас по-прежнему по гладкой луговой дороге. Так, вскачь мы промахнули часа за два весь станок и приехали к немоляхам. Их деревня имела всего дворов двадцать, а ее обступал могучий сосновый лес. Под домами, за крутым обрывом текла мощная река, — это был Тобол. По ту сторону его опять темнел хвойный лес. Дома в деревне были крепкие, двухэтажные, заборы высокие, дворы, мощенные бревнами, распыленными в длину пополам.

Наши кони с разбега так подвернули к закрытым воротам, что концами оглобель мы стукнулись в них. Услыхав бубенцы, выбежали хозяева.

Когда я огляделся в чистой горнице, где на окнах стояли фикусы и цвели красные герани, то действительно убедился, что нигде не было икон. Но, к моему удивлению, в красном углу над столом и у немоляха висело большое восьмиконечное распятие.

— Это мы для киржаков (для староверов) держим, — сказал мне хозяин. — А то обижаются: не на что положить двухкрестие. А наши свящики туда, к Ялуторовску — татары. Этим все равно. А к Тобольску — киржаки.

Я удивился такому свободомыслию и терпимости бородача — хозяина в синей рубашке, белых пимах с красными разводами.

— А вот тут у нас еще есть ссыльный поляк. Этот тоже распятие одобряет. Нравятся на нем восемь концов[378].

Я заинтересовался и стал расспрашивать. Оказалось, что поляк, ссыльный повстанец 1863 года, живет у них в деревне уже несколько десятков лет. Летом, когда ребятишки заняты на работах и па паскотине, он занимается заготовкой дров, а зимами учит ребят, и так и живет: он им, крестьянам, нужный человек, а они кормят ссыльного поляка и нужны ему. Человек хороший, ребят не бьет, учит хорошо, и они довольны им.

— Да, он услыхал наверно ваши колокольцы и должен зайти. У нас проезжих немного.

Действительно, когда мы сидели за огромным самоваром, занимавшим половину стола, в горницу вошел, сильно пригнувшись в дверь, большой человек, у которого кольцами струилась борода, как у древнего пророка. Острые глаза испытующе оглядели меня. Я встал ему навстречу. Мы поздоровались и уселись, разглядывая друг друга.