— Верь, — говорю, мне, не уживется он там. 33 года здесь прожил, тоже свои корни пустил.

— Ну, и что же бы вы думали? Пришла осень. От него ни писем, ни слуху, ни духу. Анна все порывалась ехать, искать его, а я все твердил: погоди, да погоди. И вот уж настала зима. Подошел новый год, вдруг слышу колокольцы моего свящика из Ивлева. Думаю, везти кого-то придется. А вечер, холод, из дому выйти трудно. Гляжу — вылезает из кошевки наш пан. Кряхтит. Молчит. Раскутали его. Стоит обтрепанный, зеленый, глаза слезятся. Таким жалким никогда не был. Вот видали его сейчас, какой видный, красивый, голова поднята. А то прямо как мокрый котенок, смотреть было жалко. Пригляделись мы, а он пьяненький. Стали спрашивать, он молчит.

И так мы от него ничего и не добились, что там было с ним в Варшаве. Знаем только, что он там запил. Ну, свели его к Анне. Она обрадовалась ему, больше, чем родному. Уложила его, и он прохворал тогда месяца два или больше. Я привозил к нему доктора из Ивлева, оказалось воспаление легких. Но человек он крепкий, выжил. К весне совсем отошел и стал снова — в летнюю пору заготовлять дрова, а зимой наших ребят учить. И мы рады ему. Живем с ним хорошо. Только уж очень молчалив стал. Слова у него не добьешься. Человек образованный, газеты выписывает, читает. Нет-нет, да и в город к своим поедет, но все молчит. А если и заговоришь с ним, то все одно твердит, что ненастоящие мы.

И вот с тех пор, как это было, еще десять лет прошло. В прошлом году появились здесь ссыльные — трое студентов. Молодые, живые, все спорят. Только их привели к нам и сдали под расписку старосте, — пан пришел познакомиться и тут же при старосте говорит им:

— Бегите!

— А что же я отвечать буду? — это староста.

— Не в тебе дело, а в них. Ты ненастоящий.

— Что же, если я ненастоящий, мне и сидеть из-за них в тюрьме?

— А немножко и посидишь, и то для пользы. Больше думать станешь.

— Ну, а как на много посадят?

— Это не твоя забота. Так устроим, что и отвечать не будешь.

— Ну тогда уходите, хоть сейчас. И вам лучше, и мне польза. Без хлопот. А то каждую неделю докладывать становому.

Студенты посмеялись. Один похлопал старосту по плечу:

— Ты, я вижу, славный человек. Мы тебе плохого не сделаем. Только, пожалуйста, не надоедай нам.

Пан увел их к себе, устроил. Студенты ходили на охоту, гуляли, кололи с ним дрова, отдохнули, поздоровели. Как будто совсем прижились. А под осень пан собрал им с нас денег, у кого вперед за работу взял, кто сам посочувствовал. Староста выхлопотал студентам проходное свидетельство на охоту от станового. Они взяли его, будто охотиться, да так и не вернулись. Наш повстанец радовался.