И так бывало каждую осень, а приходила весна, мы детишки уходили от него на работы по хозяйству, а он шел в лес, валил деревья, колол их на дрова. Мы выросли, за нами собрались другие ребята, — он и их учил. Эти выросли, пришли к нему другие. Время шло, а он все собирался бежать в Польшу, да не бежал. Все ждал в нашей деревне, все мечтал, пока не поседел.

И вот, в коронацию Николая II, что вас сюда прислал, получили все поляки, какие оставались здесь, свободу. Пришла бумага и к нему от станового, что согласно манифесту он свободен. Значит, уже 33 года он здесь просидел, осибирячился. Семьи, правда, не завел, но есть у него здесь бобылка[379] одна, своим хозяйством живет. Жена она или не жена, а почитай — что жена. Вот он прочел бумагу и объявил ей, что сидеть здесь больше не будет, и стала она собирать его в Польшу. Мы его пробовали уговаривать. Но он и слышать не хотел. Уж очень торопился уехать.

— Ни одного лишнего дня больше сидеть не могу. У нас в Польше новая жизнь. Не сегодня — завтра революция. Будем строить баррикады. Соберем «Народовый Жонд», возродим свою родину. Будет у нас своя республика, славная во всем мире. Разве я могу здесь сидеть с вами? Ненастоящие вы.

Ну, что же, делать было нечего, собрали мы для него со всех дворов денег по раскладке. Справили ему всю одежду, рублей 100 еще осталось.

Мы думали:

— Куда ты едешь, милый человек! Еще неизвестно, как-то примет тебя твоя Польша. Стар ты. Сидел бы лучше у нас, учил наших детей.

Но думали только про себя, а ему этого сказать нельзя было. Человек совсем преобразился: глаза горят, ходит по деревне, революционные песни поет и только и говорит, что и мы ненастоящие, и деревня наша ненастоящая, и дома наши ненастоящие, и земля, и деревья, и небо — все ненастоящее, не его, не такое, как в Польше.

Ну, что же, так в конце июля перед жатвой свез я его в Тюмень на станцию. Провожали его — я да бобылка его.

— Ты оставайся, — говорит он мне. — Ты, как дерево на корню, растешь, а кругом тебя молодые побеги. А тебе, Анна, здесь делать нечего без меня: детей у тебя нету, хозяйство мы можем и в Польше справить. Вот приеду я домой, устроюсь в Варшаве или где, пришлю тебе письмо, и ты ко мне приедешь. Она в слезы, а я говорю ей:

— Анна! Ты не плачь. Он верно напишет. Только еще вернее не напишет, а сам к тебе приедет.

Он даже вспыхнул весь, покраснел, голос загудел, сверкнул на меня глазами:

— Никогда этого не будет!

Ну, я и осекся, и замолчал. А тут звонки, и — поезд ушел. Только мы его и видели. Свез я Анну домой. Она все плачет, а я все успокаиваю ее.