Его фигура стоила внимания. Не только борода, но и волосы, и глаза, спокойная и крепкая осанка — все годилось бы художнику для натуры к портрету пророка. Только странно как-то не шли к нему белые пимы с красными разводами и ситцевая рубаха.

— Вы давно в ссылке? — спросил он меня.

— Всего второй год.

— Чего же вы сидите, а не бежите домой в Россию? Тут нам доставили было ваших троих. Они стали здесь устраиваться, а я уговорил их, и они сбежали. Бегите скорее и вы, а то, глядишь, совсем никогда не увидите родины, если заживетесь здесь. А если потом поедете, она вас не примет.

Он говорил крепким басом, уверенно и твердо, так что нельзя было ни спрашивать, ни возражать. Для него это была истина.

Я с недоумением посмотрел на него.

— Я верно говорю. Бегите! А то поздно будет.

И я увидел в его спокойных, как будто, глазах старую, знакомую уже мне тоску.

Разговор перешел на тему о революции 1905 года. Старик ее не понимал и не признавал, так как у нас почти не было оружия. Кое-как, наскоро он выпил чаю, и ушел.

— Ну дай вам сковырнуть ваших царей, — сказал он на прощание. — Только все это без толку. Вы вот спросите его, — указал он мне на сибиряка — хозяина. — Он от своих пимов не скоро откажется.

Хозяин улыбнулся и пожал его руку.

Когда мы снова уселись за стол, то сибиряк рассказал мне любопытную историю повстанца:

— Я еще маленький был, — говорил хозяин, — когда его к нам пригнали. Он меня и всех моих ребят грамоте научил. Благодаря ему вся наша деревня грамотная. Он тогда молодой и веселый был. Все шутил с нами, с ребятами. Вот вы, говорит, хотя и немоляхи, а ничего не знаете. Царя небесного не признаете, а земной царь с чиновниками у вас на шее сидит, а вы ему молитесь. Вы лучше уж небесного царя признавайте, а с земным по-настоящему рассчитайтесь. Ну мы его плохо понимали, а все-таки липли к нему. Учил он нас, гулял с нами, и занятный был.

И каждую осень и зиму, когда мы собирались к нему на ученье, он говорил нам:

— Вот, погодите: эту зиму отучу вас, а весной прощайте! Только вы и видели меня. Уйду в Польшу.

И все рассказывал нам, какая его Польша. И по его словам так выходило, что лучше этой страны во всем мире нету. Все в ней было хорошо, когда он говорил, — и города, и деревни, и леса, и поля, и звери всякие, и охота чудесная, а главное — люди такие, каких нет.

— Вот ладно, я с вами живу с сибиряками, учу вас, а вы — детишки несмышленыши, привязываетесь ко мне. А вырастете, станете ненастоящие люди. Уйдете в свое хозяйство да в землю, и вам, немоляхам, ничего не надо, а я молюсь на свою Польшу. Вот придет весна, увидите, что уеду.