«В революциях действуют старые инстинкты насилия, жестокости и властолюбия, — приходил к выводу Бердяев, — Они обнаруживаются и в бурных реакциях против прошлого. Люди французской революции были людьми старого режима. То же надо сказать и о русской революции. В ней действовали люди, в крови которых было рабство. Террор революции есть старое, а не новое в них. Никакая революция на коротком промежутке времени не может формировать совершенно нового человека, хотя что-то новое с собой несет. Революция есть явление старого режима, она сама по себе не есть новый мир. Самое сильное в революциях есть отрицательная реакция на предшествующий ей режим, ненависть всегда в ней сильнее любви… Мститель за зло прошлого не есть новый человек, это еще старый человек»[1402].

* * * * *

Маргинализацию «русского бунта» поддерживали и раздували продолжавшаяся мировая и начавшаяся гражданская войны. На закономерность этого явления обращал внимание французский посол Палеолог, который в марте 1917 г. отмечал, что после февральской революции: «народ очень скоро вернулся к своей природной мягкости, потому что он не страдает и весь отдается радости быть свободным. Но пусть даст почувствовать себя голод, — указывал он, — и насилия тотчас возобновятся…». Французский посол цитировал слова Редера сказанные в 1872 г.: «Оратору достаточно обратиться к голоду, что бы добиться жестокости»[1403]. Голод начнется спустя месяц — в апреле, Палеолог тогда отметит: «нет никакого улучшения бедственного положения дел с продовольствием, наоборот, оно только ухудшается»[1404].

Процент выполнения хлебозаготовок, по данным ген. Головнина, к июлю — августу 1917 г. упал до 10–30 %[1405]. Крестьяне отказывались сдавать хлеб, и на его сбор стали отправлять войска, которые получали самые жесткие инструкции. Но деревня уже сама голодала. По словам Мельгунова, в начале осени! — времени сбора урожая, — в ней пошли «голодные бунты», «когда население за полным истощением своих запасов хлеба переходит к потреблению «суррогатов», начинает расхищать общественные магазины и т. д.»[1406] В городе для многих рабочих, отмечал Мельгунов, «лозунг «хлеба» становился доминирующим»[1407]. В сентябре 1917 г. Бунин записывал слова крестьянина: «в городе голод пошел. Голод, голод!.. покуда буржуазию не перережут, будет весь люд голодный холодный. Ах милый барин, по истинной совести скажу — будут буржуазию резать, ах будут»[1408].

Временное правительство не смогло обеспечить армию и города хлебом и пало в Октябре точно так же, как в Феврале пало царское. Для спасения городов от голодной смерти большевики будут вынуждены выбивать продовольствие из деревни силой, это привело к тому, что стихия «русского бунта» повернется против тех, кто дал ей землю и мир. «Жаждущее собственности крестьянство, получив землю, отвернется от революции, после того как оно разорвало на портянки знамя Желябовых и Брешковских», — предупреждал об этой опасности М. Горький еще в мае 1917 г. Писатель видел в большевиках «беспомощную жертву в когтях бешеного, исстрадавшегося в прошлом, зверя»[1409].