«Да великий народ наш был взращен как зверь, претерпел мучения еще с самого начала своего, за всю свою историю тысячу лет, такие, каких ни один народ в мире не вытерпел…, — отвечал Достоевский русской барской интеллигенции еще в 1877 г., — Не корите же его за «зверство и невежество», господа мудрецы, потому, что вы, именно вы-то для него ничего и не сделали. Напротив вы ушли от него, двести лет назад, покинули его и разъединили с собой, обратили его в податную единицу и в оброчную для себя статью, вами же забытый и забитый, вами же загнанный как зверь в берлогу свою…»[1388].

Наблюдатели обращали внимание еще на одну особенность, отличавшую русского человека от западного, которая заключалась в резком переходе от крайнего смирения, к столь же крайней жестокости. А. Радищев указывал на эту особенность еще в 1790 г.: «Я приметил из многочисленных примеров, что Русский народ очень терпелив, и терпит до самой крайности; но когда конец положит своему терпению, то ничто не может его удержать, чтобы не преклонился на жестокость…»[1389]. К подобным выводам в феврале-марте 1917 г. приходил Палеолог: «На какую ни стать точку зрения политическую, умственную, нравственную, религиозную — русский представляет собой всегда парадоксальное явление чрезмерной покорности, соединенной с сильнейшим духом возмущения. Мужик известен своим терпением и фатализмом, своим добродушием и пассивностью, он иногда поразительно прекрасен в своей кротости и покорности. Но вот он вдруг переходит к протесту и бунту. И тотчас его неистовство доводит его до ужасных преступлений и жестокой мести, до пароксизма преступности и дикости… Нет излишеств, на которые не были бы способны русский мужчина или русская женщина, лишь только они решили «утвердить свою свободную личность»… Можно отчаяться во всем»[1390]. Бердяев находил объяснение этому феномену в том, что «русский дух хочет священного государства в абсолютном и готов мириться со звериным государством в относительном. Он хочет святости в жизни абсолютной, и только святость его пленяет, и он же готов мириться с грязью и низостью в жизни относительной. Поэтому святая Русь имела всегда обратной своей стороной Русь звериную»[1391]. В. Короленко приводил на этот счет мнение самого этого народа: «Закону для мужика на этом свете нету, и доступать его мы не умеем. У нас так: терпим — терпим, а то уже, когда сердце закипит, — за оглоблю! — И опять виноваты остаемся»[1392]. Несправедливость или неправда, не проходят бесследно, они копятся, подавленные силой и неправдой закона. Достигнув критической массы, или почувствовав, что эта сила ослабевает, накопленная энергия мести взрывается с отчаянной яростью, не разбирая ни правых, ни виноватых.