Об особенностях интеллигентской мысли говорил пример времен подавления революции 1905 г., приводимый Витте: «Вот этот милейший, достойнейший и талантливейший Мечников упрекал меня также, что я мало убил людей. По его теории, которую он после выражал многим, я должен был отдать Петербург, Москву или какую-нибудь губернию в руки революционеров. Затем через несколько месяцев их осадить и взять, причем расстрелять несколько десятков тысяч человек. Тогда бы, по его мнению, революции был положен конец. Некоторые русские с восторгом и разинутыми ртами слушали его речи. При этом он ссылался на Тьера и его расправу с коммунистами»[1794].

Отношение либералов к революционному насилию, в преддверии Первой русской революции, в ноябре 1904 г. передавал их лидер Милюков: «Если члены нашей группы настолько щекотливо относятся к физическим средствам борьбы, то я боюсь, что наши планы об организации партии… окажутся бесплодными. Ведь трудно рассчитывать на мирное разрешение назревших вопросов государственного переустройства в то время, когда уже кругом происходит революция. Или, может быть, вы при этом рассчитываете на чужую физическую силу, надеясь в душе на известный исход, но, не желая лично участвовать в актах физического воздействия? Но ведь это было бы лицемерием, а подобная лицемерная постановка вопроса была бы граждански недобросовестна. Несомненно, вы все в душе радуетесь известным актам физического насилия, которые всеми заранее ожидаются и историческое значение которых громадно…»[1795].

В поисках силы, на которую они могли бы опереться, кадеты обратились к армии: «нельзя ожидать от войска…, — восклицал в 1906 г. один из кадетских лидеров кн. П. Долгоруков, — чтобы оно было вполне безучастно в этой убийственной распре и слепым орудием в руках правительства…». «Из обоих лагерей зовут армию к себе…», но мы, отвечал пдп. Генштаба кн. А. Волконский, «люди присяги и «сегодняшнего закона»… Если мы раз изменим присяге, то, конечно, никому из вас верными тоже не останемся… И тогда будет хаос, междоусобия и кровь»[1796].

События 1917 г. развивались так, как их предсказывал Салтыков-Щедрин. Смута начнет приобретать беспокойные для либералов размеры уже в день свершения их февральской революции: «Хоть минутку покоя, пока их нет…, — восклицал Шульгин, — Их… Кого? Революционного сброда, то есть я хотел сказать — народа… Да, его величества народа… О, как я его ненавижу!..» «Умереть. Пусть. Лишь бы не видеть отвратительное лицо этой гнусной толпы, не слышать этих мерзостных речей, не слышать воя этого подлого сброда. Ах, пулеметов сюда, пулеметов!..»[1797]