Оказывая помощь Колчаку, американское правительство, так же как и английское, лишь сбывало в Россию огромные запасы вооружения и обмундирования, оставшиеся не использованными, и не находившие сбыта в послевоенной Европе[3765]. Расходы на интервенцию записывались «союзниками» в общий государственный долг России[3766].

Плата за «помощь»

Плата за «помощь»

Так заканчивается не очень сильно дискредитирующая авантюра.

Стремительный успех, который сопровождал начало интервенции, кружил голову. Открывающиеся перспективы захватывали дух: русских, организованных в государство, сообщал из Челябинска летом 1918 г. французский майор Пине, «вовсе не существует и союзники могут свободно распоряжаться на русской территории, делая все что угодно»[3768]. «Союзники собственно и не нуждаются в содействии русских политических организаций, — приходил к выводу французский посол Нуланс, — и, если высадят свои войска в России, смогут удовольствоваться непосредственными сношениями с русскими железнодорожниками, кооператорами и т. д.»[3769].

«Формальное непризнание ни одного из русских правительств позволяло, — подтверждал Черчилль, — говорить о России, как о хаосе, неспособном самоорганизоваться без помощи извне… На совещаниях союзников не было уже России, вместо нее зияла пропасть, ничем не заполненная»[3770]. В глазах «союзников», в начале интервенции Россия представляла собой Америку в момент прибытия к ее берегам белых колонизаторов…

Наглядное представление о том, что ожидало «белую» Россию давал Владивосток. «Это был российский город, российский порт. Раньше русские были в нем хозяевами. Теперь тут распоряжались все кому не лень, — отмечал Колчак, — Все лучшие дома, лучшие казармы были заняты чехами, японцами, другими союзными войсками, которые постоянно туда прибывали, а положение русских было унизительно. По всему чувствовалось, что Владивосток уже не является русским городом»[3771].

Во Владивостоке, подтверждал колчаковский ген. Сахаров, «фактически распоряжался каждый по своему, мало считаясь не только с русскими людьми, но и с русскими интересами»… «то, что пришлось видеть с первых шагов во Владивостоке, било не по самолюбию даже, а по самой примитивной чести. Каждый иностранец чувствовал себя господином, барином, третирую русских, проявляя страшное высокомерие. Было впечатление, что теперь, когда долгая война окончилась, им совсем не до нас; что они делают величайшее одолжение, приехав сюда, оставаясь здесь»[3772].

«Я решил, — признавал Колчак, — что теперь наступило господство союзников, которые будут распоряжаться, даже не считаясь с нами»[3773]. «Экономическое завоевание Дальнего Востока, — подтверждал ген. Болдырев, — идет полным темпом»[3774]. «Эта интервенция, — приходил к выводу Колчак, — в сущности говоря, закончится оккупацией и захватом нашего Дальнего Востока в чужие руки…»[3775]. И не только Дальнего Востока, но и всей Сибири: «Недурны первые цветочки дружеской интервенции…, — отмечал, приводя тому конкретные примеры Будберг, — Горе побежденным»[3776]. «Все более и более выясняется, — подтверждал из Сибири ген. Степанов в сообщении Деникину, — что союзники вступили в пределы России не ради спасения ее, а, вернее, ради своих собственных интересов»[3777].