Что касается примера стран «линии фронта», то президент Сената Ж. Жаннене приходил к выводу, что Франция в 1940 г. потерпела почти мгновенное поражение только потому, что на внутреннюю политическую борьбу тратилось больше времени, чем на ведение собственно боевых действий[2129]. В своей статье 1940 года «О тех, кто предал Францию», к подобным выводам приходил А. Симон, который утверждал, что «Франция не была побеждена Гитлером. Она была разрушена изнутри «пятой колонной», обладавшей самыми влиятельными связями в правительстве, в деловых кругах, в государственном аппарате и в армии»[2130].

Для тех стран, на которые направлена агрессия, война начинается еще до ее официального объявления: «Задолго до любого открытого военного акта, агрессия начинается, — отмечал 01.1939 президент США Ф. Рузвельт, — с предварительной пропаганды, субсидированного проникновения, ослабления связей доброй воли, с возбуждения предрассудков и подстрекательства к разобщению»[2131]. О том, что война неизбежна, предупреждал советское руководство в ноябре 1935 г. американский посол в СССР У. Буллит: «все говорят о предстоящей войне, и я лично думаю, что война очень вероятна, и я бы держал пари… за то, что в течение ближайших лет Союз будет вовлечен в серьезную войну…»[2132].

Как должно было отнестись к этой угрозе советское руководство, у которого еще была свежа память о Первой мировой и гражданской войнах, полностью разоривших и радикализовавших страну? Только прямые человеческие потери России за время непрерывной тотальной войны с 1914 по 1921 гг. составили более 10 млн. человек, что превышало потери всех стран, принимавших участие в Первой мировой войне, вместе взятых[2133]. «Ни один народ не может забыть тот опыт, который пережили русские… после 1914 года, — отвечал на этот вопрос американский историк Д. Флеминг, — Ужасные воспоминания такого рода… не могут умереть. Они неизбежно будут доминировать во всем мышлении, поднимаясь даже до невроза безопасности и порождая яростную, постоянную решимость, что такого рода вещи никогда не повторятся»[2134].

«Человеческие общества, как и все живые организмы, руководствуются инстинктом самосохранения, — подтверждал существующую закономерность Черчилль, — Каждое поколение доказывает этот принцип моральным, логическими или сантиментальными аргументами, которые приобретают впоследствии авторитет установленной доктрины. Детей обучают догмам, которые считались полезными их родителями и которые, вероятно были действительно полезны в то время. Поэтому верования продолжают существовать и после того, как нужда в них миновала. Хотя это и не всегда бросается в глаза, тем не менее, мы, в сущности, в любой период нашей жизни продолжаем верить в то оружие и в те уроки, которые дала нам какая-то прошлая война…»[2135].