«Человеческие общества, как и все живые организмы, руководствуются инстинктом самосохранения, — подтверждал существующую закономерность Черчилль, — Каждое поколение доказывает этот принцип моральным, логическими или сантиментальными аргументами, которые приобретают впоследствии авторитет установленной доктрины. Детей обучают догмам, которые считались полезными их родителями и которые, вероятно были действительно полезны в то время. Поэтому верования продолжают существовать и после того, как нужда в них миновала. Хотя это и не всегда бросается в глаза, тем не менее, мы, в сущности, в любой период нашей жизни продолжаем верить в то оружие и в те уроки, которые дала нам какая-то прошлая война…»[2135].
Для СССР Вторая мировая война началась на полях Испании, и она наглядно продемонстрировала ту угрозу, которая стала основной внутренней причиной поражения республиканцев. Именно на нее в мае 1936 г. указывал в своих сообщениях собственный корреспондент «Правды» Е. Тамарин: «Испанские троцкисты — враги народного фронта». «Испанские троцкисты, — подтверждал в те же дни представитель ИККИ в Испании С. Минев, — представляют собой
Формальные успехи испанской революции, по мнению историка Ю. Жукова, вполне могли реанимировать «левацкие настроения внутри СССР и — что было наиболее опасным — вскружить головы радикально настроенным членам партии и комсомола и дать тем страшное оружие широкому руководству против группы Сталина»[2137]. В подтверждение того, что такие опасения существовали, Жуков приводит фразу Сталина: «Хотели из СССР сделать вторую Испанию»[2138].
Сталин, по словам Л. Кагановича, «видел, что, если оставить все, как есть, со всеми этими прячущими голову под крыло, и если война будет, то они во время войны ударят нам в спину»[2139]. Существование этой угрозы подтверждал и сам Троцкий, который в 1936 г. замечал: «Опасность войны и поражения в ней СССР есть реальность. Hо и революция есть реальность. Если революция не помешает войне, то война поможет революции. Вторые роды обычно легче первых. В новой войне не придется целых два с половиной года ждать первого восстания…»[2140].
«Перегибы осуществлялись Сталиным», «Сталин перестраховывал дело», пояснял В. Молотов, «много людей шатающихся в политическом отношении», «трудно провести линию, где правильно, где неправильно, а чекисты на всякий случай забирали… И тут много хороших людей пропало»; «Остановиться мы не могли…, не было никакой возможности откладывать, в некоторых случаях висело дело на волоске…», при этом, вновь повторял Молотов, «неизбежные, хотя и серьезные излишества в репрессиях (были), но у нас другого выхода в тот момент не было»[2141].