Больничные встречи

На втором курсе заработал тяжелейшую язву желудка. Наш историко-филологический факультет занимался во вторую смену, с 14 часов. Из дома (а жил я тогда от института далековато) только на трамвае-«двойке» чуть не через весь город проехать надо, так еще и до трамвая минут двадцать идти. Поэтому из дома уходил обычно часов в десять, чтобы до начала лекций в институтском читальном зале подготовиться к семинарам, а маленькая институтская столовая переполнялась так, что стоять в очереди не хотелось. После первой «пары» (так назывался лекционный час) мы обычно отряжали в столовую кого-нибудь, чтобы тот на всех купил пирожков, благо, стоили они пять копеек. Гонец возвращался к половине следующей пары с огромным свертком, мы расхватывали пирожки и за пару минут поглощали их. Они – пирожки – и сказались на втором курсе. Приступы были затяжными, а боли такими острыми, что не мог спать, и, только сев, поджав при этом колени к подбородку, забывался в полусне, в полудреме.

После октябрьских праздников и вовсе оказался на койке терапевтического отделения больницы имени Семашко, в старинном особняке парка имени XVI партсъезда, принадлежавшем управляющему Ярославской Большой мануфактуры. Здание причудливой архитектуры внутри полно закоулков, чуланов, скрипучих деревянных лестниц. Палаты в просторных комнатах. Коек достаточно, в моей палате – десять.

Все больные ходячие, далеко не старые, потому жили весело, шумно и дружно. Соседом по койке оказался молодой мужчина с тяжелейшей инсулинозависимой формой диабета. Подхватил он ее самым, наверное, необычным способом. Работая в геологической партии на сибирских просторах, однажды в обеденный перерыв вышел прогуляться по живописным таежным окрестностям. И там столкнулся с медведем-шатуном, не залегшим в спячку. Молодой, только что после армии, он мигом взлетел на сосну, а медведь за ним, но сорвался под собственным весом, однако не ушел, а улегся внизу, поджидая жертву. Понял, зря не послушался предупреждавших: в тайге без ружья ни шагу.

Его нашли только на другой день, бесконечно уставшего, замерзшего и больного, хотя сам он того еще не понимал. Как снимали с сосны, не помнил. Более или менее сознание просветлело только в новосибирской больнице, куда доставили самолетом санавиации. Постоянно хотелось пить, всю ночь бегал к крану. «Пил и лил», – шутил он в разговоре со мной.

Но шутки шутками, а положение парня аховое. Мало того, что ему постоянно вкалывали инсулин, его мучил зверский голод. В полдник ему приносили добавочное питание, чаще всего гречку с мясом. Но не приведи Бог, если кухня почему-то задерживалась. Его начинало трясти и бить крупной дрожью. Он как-то съеживался и смотрел такими глазами, что я не выдерживал и бежал на кухню, начиная орать с порога: «Вы что, уморить его хотите?!» Кончилось все следующим образом. Раз в неделю обход по палатам делала заведующая отделением. На вопрос о моем самочувствии выложил все, что думаю о кухне, о порядке, много чего наплел. Она, уже седая, с волевым лицом, плотно сжатыми губами, выслушала мои беспорядочные претензии молча и до конца, сказала: «Успокойтесь, больше этого не повторится!» Свита, сопровождавшая ее, выглядела растерянной и подавленной, на меня не смотрели вовсе. Заведующая отделением закончила обход споро, без суеты и спешки, задерживаясь у каждой кровати, расспрашивая о самочувствии, просматривая истории болезни, делая некоторым больным изменения в курсе лечения, назначая новые анализы и осмотры у специалистов…