– К Петру.

– Какому еще Петру.

– Великому или Первому, какой тебе больше нравится?

– Да, ну тебя, – махнула она рукой.

Весь вечер я выпытывал у неё сохранившиеся в памяти подробности. Их оказалось не так уж много. Они с Симой виделись крайне редко, и то в раннем детстве, поскольку, чуть повзрослев, мать ускользнула от жадной мачехи.

Родную сестру отца звали Серафима, попросту Сима. Росла она обычной деревенской девкой: в меру упитанной, вовсе не страшной на вид и работящей. Недостатков всего два: криклива не в меру и придурковата. Какой хуже, мать определить не могла даже по истечении времени. Вспоминала: «У дома под окнами лежали огромные бревна, настоящие, с опиленными стволами, обрубленными ветками, ошкуренные. Отец, то есть Александр Егорович, вытаскивал их из хозяйского леса по одному, тайком, глухими ночами. Предназначались они для смены подгнившего нижнего венца сруба. Но вылеживались, дабы вышла вся влага и проступила смола. Крайнее бревно использовалось в качестве скамьи не только членами семьи Блаженовых, но и соседями, любившими именно здесь посидеть, поговорить за жизнь с Егорычем (так уважительно звали отца матери односельчане), человеком, в Питере бывавшим, виды видавшим и газеты читавшим. До применения бревен в дело руки не доходили и не дошли. Одним солнечным днем расселась на них Сима, лузгала семечки и смотрела по сторонам. Тут мимо едут на нескольких телегах мужики. Остановились. Попросили водицы испить. Сима сбегала в избу, вынесла ковш. Попили. Симу пряником угостили. Совсем своими стали. Принялись расспрашивать про жизнь, она и понесла. А они слушают с интересом, головами кивают, бороды неспешно теребят. В конце концов, засобирались и напоследок спросили: бревна, мол, не мешают? Сима спроста:

– Хоть бы кто убрал их…

– Мы и уберем, поможем такой красавице.

– Валяйте, – махнула рукой зардевшаяся от похвалы Сима.

Те быстро бревна завалили на телеги, туго перевязали и исчезли с глаз долой.

Вернувшийся с поля Александр Егорович долго и остолбенело смотрел на пролежни, оставшиеся от бревен.

– Где стволы? – закричал наконец.

– Так увезли, – охотно объяснила Сима.

– Кто?

– Так мужики какие-то. Хорошие, пряником угощали…

Отец лишился дара речи и задохнулся от охватившего его гнева, что спасло Симу от неминуемой кары. Мог вгорячах и насмерть зашибить. До самого своего конца он поминал те бревна, которые тащил из леса на своем горбу. Говорил:

– Знал, что дура, но чтоб до такой степени, – и беспомощно разводил руками.

Время шло, Сима взрослела, в работе матерела, но ума не прибавила, а потому грамоты не осилила и лишь с трудом корябала свою фамилию. Но, когда в первые послевоенные годы настала в деревне полная голодуха, сообразила, что пора сниматься с места. Сама ли додумалась, подсказал ли кто, не суть. Главное – куда рванула? Собиралась-то вроде бы в Ярославль, но оказалась в Ленинграде. Никакой специальностью не обладала, могла только граблями да лопатой работать, за плугом и бороной ходить, короба да мешки таскать. Зато за двоих. Именно эту её способность и приметили в колыбели революции, предложив должность дворника и комнату с пропиской. Она согласилась. Взамен получила полный набор подсобного инструмента в виде ведер, швабр и метел и комнатку под лестницей прежнего доходного дома на Петроградской стороне, что из парадной вела на верхние барские этажи. А вскорости, неожиданно для деревенской ярославской родни, родила мальчика, названного ею Виталием.