Был обед, приготовленный заранее, и долгие расспросы Симы о матери. Она, на удивление, все хорошо помнила:

– Я ведь сызмальства её знаю, веселая девка, все время пела что-нибудь да кукол тряпичных баюкала. А как Сашка (Александр Егорович получается) женился вдругорядь, так её песни и кончились. Поизмывалась мачеха над ней. Я уж Сашке-то говорила: «Что ж ты дочь-то свою не жалеешь»… «Жалею, – говорит, – еще как жалею, да ничего поделать с хохлушкой не могу. И приложил бы её другой раз, так ведь еще и руки не поднимешь, уже на всю улицу караул»…

– Так, говоришь, в Муроме жили? Не знала. А сейчас как, свой угол есть?

– И угол, и работа, и учеба – все есть…

– Нет, не все! Жены-то нет.

– Так рано еще, надо хоть институт кончить. Да и невесту подобрать по душе…

– А на примете кто имеется?

– Имеется здесь, у вас.

Послеобеденную попытку отправиться к Маше братик Витя пресек на корню.

– Ты к родне приехал, вот и будь с родней.

– А что делать-то будем?

Витя наклонился и, чтобы мать не услышала, прошептал:

– Что все мужики делают: пить будем, гулять будем…

Повернувшись к матери, громко добавил:

– Поедем на Петроградку, покажу места, где вырос.

Поехали на трамвае, с пересадкой на метро у Финляндского вокзала, который, кстати, ленинградцы старшего поколения упорно зовут Фильянским. Новый вокзал, стеклянный параллелепипед из стекла и алюминия, примечателен скульптурной композицией из броневика и вождя мирового пролетариата, о котором так образно выразилась Фаина Раневская: «Я как только увидела этого лысого на броневике, сразу поняла – ничего хорошего нас впереди не ждет».

Витя привел во двор своего детства. Четырехугольный колодец из зданий, совершенно обшарпанных, с вываливающейся штукатуркой, некрашеными рамами, распахнутыми, висящими на одной петле либо просто прислоненными к стене входными дверями… Подобной порухи и в Ярославле хватало, потому поразила не она, а мертвенность каменного колодца с аркой выхода на проспект. Только позже, познакомившись с городом, понял, что это совершенно рядовой двор, с типичной для Петербурга архитектурой замкнутого внутреннего пространства. Может, так укрывались дома от пронизывающих сырых ветров с Финского залива, может, так экономилось место на ограниченном пространстве острова. Ведь весь город стоит на островах, которых до засыпки многих водотоков в 1975 году было более сотни, да и сейчас немало – 42, объединенных в четыре группы, из которых Петроградская сторона, омываемая Малой Невкой, Большой Невкой и собственно Невой, а также малыми речушками вроде Карповки, являет собой сеть малых островов, из которых самые известные Аптекарский и особенно Заячий с Петропавловской крепостью: начало и сердце северной столицы в виде заложенного Петром I Санкт-Питер-Бурха.