На конверте стоит дата отсылки письма из Вологды – 16 апреля 2005 года.
История с магнитофоном, который стоял у Василия Ивановича в передней комнате на столе, интересовала меня давно. И потому, что мы часто слушали на нем старые пластинки с голосами величайших русских певцов Шаляпина и Лемешева. И оттого, что я писал книгу очерков о Василии Белове, а в ней намечалась глава «Мелодии старого патефона».
При первой же возможности я расспросил Василия Ивановича, каким образом он стал обладателем этого компактного музыкального ящика. Он рассказал трагическую историю жизни одной семьи железнодорожников, стремящейся всю жизнь вернуться из Монголии в Россию, но попавшей по возвращении в лагеря. Я записал тот рассказ на бумагу не сразу, а когда приехал домой. Некоторые детали того, как попал патефон в руки Белова, пришлось восстанавливать с трудом.
– Машинист привез патефон дочке, – рассказывал Василий Иванович. – Железная дорога, где ее отец служил паровозным машинистом, была подарена Сталиным Мао Цзэдуну. Дочку звали Ия Ивановна Скворцова. Я тебе уже говорил про нее. Она давно умерла. Перед смертью подарила патефон мне. Вместе с пластинками. Вот и вся история с немецким патефоном.
Чтобы не допустить в очерке неверных деталей, а тем более искаженных фактов, я аккуратно попросил Василия Ивановича напомнить мне в письме историю с обретением любимого им патефона. Он сделал это коротко, видимо, с небольшой охотой.
В очерке есть один фрагмент, как Белов поставил для меня пластинку с музыкой «Полонез Огинского», говорящий о проникновенной любви его к музыке.
«При звучании этой божественной мелодии у Белова перехватило дыхание. Он сидит завороженный, отрешившись от проблем дня и городских юбилейных мероприятий. У меня тоже такое ощущение от чистых и печальных звуков, от страданий и благостного покоя, будто душа подергивается на ниточке и вот-вот оторвется, улетит в неизведанный мир.
Белов пронзает меня доверчивыми глазами. Ему вспомнилось детство, и он не удержался от рассказа.
– Эту мелодию я ребенком играл на гармошке матери. Она плакала. Мелодию подбирал на слух. Но я, конечно, никаких нот не знал. Как мать купила мне гармошку, так я самостоятельно и учился играть. В гармони нет такого звука, какой есть в «Полонезе». Потому его трудно играть».