Белов не только хорошо знал Ямщикова, но и дружил с ним, встречался, участвовал в совместных конференциях. Потому к нему и пришлось обратиться за адресом крупного художника-реставратора, которого я намерен был лично поблагодарить за твердую позицию. Вскоре мы, все трое, встретились на квартире писателя в Вологде.
Письмо восемьдесят третье
Письмо восемьдесят третье
В большой конверт Василий Иванович вложил исправленную рукопись повести о композиторе Гаврилине и тут же лежал маленький конверт с поздравительной открыткой. Дата на конверте неразличима.
Рукопись я передал, как и просил ранее Белов, редактору журнала «Наш современник» Станиславу Куняеву. Прежде чем ее передать, я внимательно изучил правку писателя. Она меня удивила. Известное дело, многие писатели по нескольку раз переписывают и правят собственный текст в поисках точных эпитетов, убедительных образов. Но тут я заметил, как подолгу Белов подыскивал верное слово к тому или иному высказыванию. Не к одному, а к большинству. Он находил его, затем зачеркивал, подыскивал другое, но и оно впоследствии заменялась. Поиск слова продолжался до того момента, пока мысль не становилась точной и убедительной.
Таким образом, я не раз убеждался, как Василий Иванович тверд был в своем отношении к русскому языку и как боролся за его чистоту. Порой, присылая мне уже переписанные начисто свои статьи, он все равно подвергал их чистке. Правка вносилась в предисловие к моей книге «Русская оппозиция» и к статье о малохудожественных памятниках Церетели.
Большие изменения претерпел очерк о художнике Владимире Игошеве. Начиная с заголовка, Белов дважды его переиначивал. В результате он прислал мне текст с пометками… Заголовок вначале звучал так: «Вместо предисловия», затем писатель зачеркнул слово «вместо» и вписал рукой «Предисловие к книге художника».
Первый вариант ушел к Игошеву без упомянутой правки. И художник писал в альбоме, объясняя причину появления в нем писательского отзыва: «Когда я рассказал об этом своем намерении писателю Василию Ивановичу Белову, он не только поддержал меня, но и прислал свои заметки. С благодарностью автору я и размещаю их вместо предисловия к книге».
Самое большое вмешательство автора в собственный текст, на мой взгляд, допущено было в первых двух абзацах, где перед читателем ставится вопрос «Что такое талант?». Белов оттачивал слово за словом: «Но талант – какое-то удивительное, ускользающее, избегающее определенности явление. Такое ускользающее, что никому тысячи лет не удается вполне четкий, однозначный, как теперь выражаются, ответ».