Письмо было прислано 18 сентября 2006 года. По приглашению художника Валерия Латынцева я собрался к нему в гости в Великий Устюг. Мы познакомились на выставке в здании Государственной Думы России. На его картинах я увидел ту древнюю и таинственную Русь, те знаковые для каждого русского человека места, как Тотьма, Сольвычегодск, Вологда, Великий Устюг, Соловки, которые заставляли душу радоваться, а сердце учащенно биться. Портреты русских воинов, священников, ученых, крестьян поражали колоритом, высокой точностью, виртуозностью. Меня удивили масштабы художественной деятельности Латынцева, я даже не смог удержаться, чтобы не приобрести у него для себя живописную картину с изображением северной деревянной церквушки, стоящей среди перелесков и дивных стожков сена.
Художник столь много интересного рассказывал о родном Великом Устюге, что меня тянуло туда будто магнитом. По дороге я решил заехать к Василию Белову. Тот вознамерился присоединиться ко мне. Но думские дела сорвали все планы. Поездка в Великий Устюг была отложена.
Для чтения писем с трудным почерком Василий Иванович купил новую лупу.
29 августа у меня был юбилей. Белов хоть и собрался приехать на торжества в Борисоглеб, но не смог. Я ему потом отписал, с каким трудом и усталостью я пережил это шумное мероприятие, и какие гости приехали ко мне из Москвы, Рязани, Воронежа, Твери, Краснодара, Дальнего Востока. Среди гостей был брат Президента Сербии Милошевича, недавний посол в России Борислав Милошевич.
Приписка Белова: «Найдем время на встречу. И даже тяпнем коньячку» имела любопытную историю. В один из последних приездов в Москву я сводил Василия Ивановича в ресторан побеседовать вне суеты, угостить хорошей рыбкой… И вот только мы приступили к чревоугодничеству, как слышу от собеседника предложение: «Давай тяпнем коньячку!». Я заказал спиртное, но не по полному бокалу, а по половинке. Тут Василий Иванович сурово свел брови, достал ручку, написал что-то на салфетке и протянул ее мне. На ней крупно было написано: «Толя! Такая доза меня не убьет!!!». В конце послания стояло именно три восклицательных знака.
Та салфетка с провокационным намеком хранится у меня в архиве, как оригинальный автограф писателя.
Письмо сто двадцать девятое
Письмо сто двадцать девятое