— Откуда знает? — он переспросил насмешливо. — У Рукавицына есть язык, а в городе есть базар, Евгений Семенович.

— Будем ориентироваться на базарных торговок? — спросил я.

Боярский кивнул утвердительно:

— Да! Будем! Будем, мой дорогой... Меня, честно сказать, очень мало волнуют ваши побуждения... Почему именно вдруг занялись. знахарем... А вот резонанс в городе волнует чрезвычайно. Смею вас верить!

— Какой же резонанс должен вызвать опыт над десятком мышек? — спросил я.

— Вы действительно не понимаете?

— Уверяю вас.

Он долго молча смотрел на меня.

— Люди начнут убивать себя — вот какой резонанс.

— Какая ерунда! — возразил я.

Я отлично понимал, о чем он говорит. Но не хотел понимать.

— Слухи о Рукавицыне ходили и до моих опытов, — сказал я. — К Рукавицыну и прежде валом валил народ. Что изменилось? Наоборот, теперь...

— Вы отлично знаете, что это не так.

— Наоборот, теперь, — упрямо продолжил я, не реагируя на его слова, — положен будет конец всем слухам и сказкам о Рукавицыне... Обнаружится истинная цена этим паукам... В чем мы с вами, кажется, одинаково заинтересованы.

— Когда? — спросил Боярский.

— Что когда?

— Когда вы объявите правду о Рукавицыне? — Он тяжело смотрел на меня. — Когда многих из тех, кто сегодня болен, не будет уже в живых?.. Поздно, Евгений Семенович. Им ждать нельзя. Они сегодня же побегут за помощью к знахарю. Тут психология простая: раз наука заинтересовалась Рукавицыным, значит, не бредни, не легенды, не выдумки, значит, тут что-то есть... Надо не упустить этот последний шанс... И другой психологии в положении этих людей быть не может. Вы отлично понимаете...

Боярский вынул из кармана и протянул мне сложенный вчетверо листок с машинописным текстом:

— Нате, полюбуйтесь...