— Шаманство, детский лепет, — сказал я, возвращая листок Боярскому. — Ну и что?

Он ничего не ответил, молча сложил бумагу и спрятал ее в карман.

Я объяснил:

— Рукавицын прекратил сейчас всякую практику. Я ему поставил условие.

— Он вам обещал?

— Да.

— И вы поверили?

Боярский сидел грузный, неподвижный, у него был нехороший, болезненный вид.

— Мартын Степанович, — сказал я, — можно один откровенный вопрос?

— Пожалуйста.

— Совсем откровенный... Вы на сто процентов уверены, что в препарате Рукавицына нет ничего? Попова и Баранов — только случай, простое совпадение?

Он молча смотрел на меня.

Я бы не удивился, если б Боярский повторил сейчас все, что я сам недавно горячо доказывал прокурору Гурову. У Мартына Степановича были на то все основания.

— Нет, не уверен, — сказал он. — Как тут можно быть уверенным?

— Слава богу!

— Только что это меняет? — спросил он.

— То есть?

— Сообщите в Москву, в Онкологический центр. Пошлите им истории болезни... Пусть разбираются. Своими силами вы ведь все равно ничего не решите...

— А разве я собираюсь подменять Онкологический центр, Мартын Степанович? — спросил я. — Даже мысли такой нет, уверяю вас!.. Но что я им сообщу сегодня? Анекдот про пауков? Мало они слышат каждый день таких сенсационных анекдотов? И что же, в каждый им вникать, каждым заниматься?.. Расчищать место в планах, забитых под завязку?.. Нереально это, сами понимаете... Прежде чем писать в Москву, надо же хоть какие-нибудь данные здесь, на месте, получить. Те, что нам по силам. И тогда уже решать, писать в Москву или не писать. Бить или не бить в колокола... Речь пока идет не о серьезных исследованиях, а просто: отмахнемся мы от Рукавицына или на всякий случай — пусть даже один шанс на тысячу! — не отмахнемся... Как велит нам наша совесть?