Нет же ничего важнее, лечит его препарат или лечит.

Как же — не относится к делу?

Судья сказала:

— Никто не обвиняет вас, Рукавицын, что вы кого-то не вылечили от рака. Вылечили, не вылечили — юридически разницы никакой.

Никакой?

Непостижимо все-таки!

Он спросил запальчиво:

— А если ученые завтра признают мой препарат? Скажут: молодец, сделал мировое открытие? Тогда как? Я, значит, все равно преступник?

Да, да, пусть она по-человечески, без юридического крючкотворства, людям ответит!

— Все равно, Рукавицын, — участливо сказала судья. — Как бы высоко ни оценила завтра наука ваш препарат, сегодня его применять нельзя. Преступление.

— Но ученые саботируют! — крикнул он. — Не хотят мной заниматься... Спросите хоть у Костина, — Рукавицын резко обернулся в мою сторону. — Почему он вдруг прекратил исследования? А? Может быть, разочаровался? Пусть скажет! Не дождавшись моего ответа, он горячо произнес: — Я, гражданка судья, сам пожелал сесть на скамью подсудимых, всем известно! Для того и начал опять лечить людей, и прокурору на себя донос написал... Я мечтал: моим препаратом займется теперь наш самый справедливый советский суд...

Боярский по-прежнему стоял у судейского стола и бесстрастно глядел перед собой.

Я догадывался, как раздражает его этот странный, не предусмотренный никаким законом диалог между судьей и подсудимым.

— Нет, Рукавицын, — сочувственно сказала судья, — не получится ничего... Сегодня, по-вашему, суд будет решать, как лечить рак, завтра — как сеять пшеницу, послезавтра — как строить дом? Зачем тогда Академия наук? Можно и распустить...

Рукавицын молчал.

— Суд — орган юридический, — сказала судья, — и у него одна-единственная задача. Установить, совершено ли преступление, выяснить степень вины подсудимого и назначить ему справедливое наказание. Другой задачи, Рукавицын, у суда нет и быть не может.

— А ученые пускай и дальше прячут от больных препарат?! — крикнул он.

— Не знаю, Рукавицын, — сказала судья. — Спорьте, доказывайте, добивайтесь. Обращайтесь самые высокие медицинские инстанции. Но преступление никому не дозволено совершать. Ни при каких обстоятельствах.

— Преступление! — Он вызывающе засмеялся. — Я людям жизнь продлил.

— Не знаю, Рукавицын... Может, наука когда-нибудь и разъяснит этот вопрос. От души желаю. Но сегодня, — она отвела взгляд от Рукавицына и посмотрела в зал, — сегодня мы судим вас, Рукавицын. Только вас, а не ваш препарат. Прошу это понять.