Нинина мама давным-давно умерла. В комнатах, которые тогда выменяли, мы не прожили и двух лет. Сразу же я получил от института новую прекрасную квартиру. Какая разница сейчас, ближе или дальше от центра были те комнаты? Какую роль это играет в нашей жизни?

Но Нина смотрит на меня в упор, глаза ее напряженно расширены, в них слезы.

Ей это очень, очень важно!

— Ты права, — говорю я, — можно было поближе...

— А помнишь квартиру на Обуховской? Под окнами трамвай ходил?..

На Обуховской? Нет, не помню. Очень смутно.

— А как же, — говорю я. — Конечно, помню.

— Надо было менять. Мы дураки. Трамвай через год сняли.

— Да, верно.

От этого пустого и бессмысленного разговора о комнатах, до которых нам нет никакого дела, у меня холодеет сердце.

Хочется отшвырнуть стул, тарелку с котлетой, раскрытую книгу, кинуться к Нине, прижать ее к себе и целовать, целовать, целовать, знать, что мы вместе, вдвоем, рядом...

Но я молчу. Сижу как изваяние.

А Нина говорит, и от возбуждения у нее дрожат губы.

— На Садовой, — спрашивает, — нам предлагали смежные комнаты или смежно-изолированные?

— На Садовой? — Я силюсь вспомнить.

— Ну как же ты забыл! — Она сердится. — Там был стенной шкаф, мы хотели его снять и сделать выход в коридор...

О господи! Да что нам с ней до этих сто лет назад забытых шкафа и коридора? Кому нужны они?

— По-моему, — говорю я, — там не хватало ширины...

Я прекрасно понимаю, зачем Нине этот разговор.

О настоящем и будущем нам с ней нельзя говорить. Прошлое — вот единственное, где мы еще вольны, свободны, ничем не связаны.