В этом плане обстановка в Советском Союзе была иной. В советской элите, в том числе в ее политической и военной структурах, довольно широко были представлены политики, оценивавшие должным образом значение настоящего партнерства в отношениях между нашими странами. Более того, достаточно часто проявлялось прямое благорасположение к Польше. Чаще всего оно было связано с польскими этническими корнями проявлявших его лиц (а таких в этой стране очень много), проистекало из действительно интернационалистской позиции или было следствием позитивного опыта контактов с поляками. Впрочем, и сам Брежнев, пока он находился в нормальной психофизической форме, часто, по крайней мере в контактах с нами, демонстрировал такую позицию. Это способствовало снятию напряженности и устранению различных противоречий, а также решению разных, порою спорных вопросов к нашей выгоде. Однако я никогда не встречал таких проявлений пропольской расположенности, которая выходила бы за границы определенных советским партийным руководством интересов. На всех уровнях власти, не исключая самый высокий, хорошо понимали, что любое нарушение здесь может отразиться на личной политической карьере.

В рассматриваемый период в Советском Союзе отношениями с Польшей занимались значительные группы людей, в целом добросовестно исполнявших свои обязанности. Однако бок о бок с настроенными позитивно специалистами или бесстрастными бюрократами работали также функционеры, выстраивавшие свою карьеру. С этой целью они демонстрировали особую бдительность, отслеживали проявления мнимого антисоветизма, создавали атмосферу подозрительности и недоверия по отношению к носителям якобы националистических и антисоветских взглядов. В ежедневной практике они старались не показывать своих склонностей к подобным действиям, зато в кругу так называемых настоящих друзей, пользуясь моментом, своими оценками натравливали собеседника против выбранного ими человека. К таким индивидам принадлежал уже не раз упомянутый мною Петр Костиков, связанный почти всей своей профессиональной жизнью с Польшей, где, наверно, длительное время чувствовал себя даже лучше, чем дома. В советских партийных структурах его функции аппаратчика были исключительно исполнительными. В Польше же он пытался играть роль соправителя, используя для этого необыкновенно широкую сеть личных контактов. Сначала как руководитель бюро Агентства печати «Новости» (прикрытие для работы советской политической разведки в мире) и редактор журнала «Kraj Rad» он создавал ее на низших уровнях власти (секретариаты секретарей ЦК ПОРП) и в формирующих общественное мнение кругах. Позднее, после перехода на работу в Отдел ЦК КПСС по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран, он стремился включить в эту сеть представителей власти намного более высокого уровня. Когда после чехословацких событий он стал заведующим образованного тогда в этом отделе из нескольких сотрудников польского сектора, то смог создать вокруг себя в Польше такую атмосферу важности, что редко кто из так называемой номенклатуры отказывался от его благосклонности. В собственной же стране он решил подчеркнуть свою значимость усилением контроля за деятельностью сотрудничавших с Польшей советских организаций и повышением бдительности в отношении нашего дипломатического представительства в Москве, упрекая его руководство в националистических наклонностях, и, наконец, активным участием в антигомулковской фронде в Польше и СССР. В своих интригах Костиков, как и другие такого типа личности, использовал подобных себе или просто наивных людей, в которых никогда не было недостатка по обе стороны разделяющей нас границы. Сегодня они стараются замести следы старых поступков, фальсифицируя в воспоминаниях свои настоящие действия или приписывая все нехорошее, что было в наших отношениях, противоположной стороне. Оценивая историю польско-советских отношений, необходимо помнить об этом, особенно для того, чтобы не относиться к имеющимся заявлениям как к единственному источнику знаний об их действительном характере.