Хотя переговоры Польши с ФРГ могли закончиться раньше и наш договор мог быть парафирован и подписан раньше договора между СССР и ФРГ, произошло по-другому. Советский Союз подписал свой договор 12 августа 1970 г., т. е. почти на четыре месяца раньше Польши. По поводу этого советского «опережения» как в историографии, так и в разных воспоминаниях высказываются различные мнения. Однако все они являются обычными домыслами или прямым обманом, выполняющим определенные политические функции. Сначала, сразу после отстранения Гомулки от власти, – чтобы уменьшить его вклад в успех (это, дескать, не мы сами, а советские дипломаты добились для Польши признания со стороны ФРГ нашей западной границы). Позднее в ход был пущен тезис, что «опережение» явилось проявлением коварства Брежнева или даже очередного советско-германского сговора. Это якобы должно было похоронить возможность заключения Польшей такого договора, к которому она стремилась. Авторами таких оценок были как некоторые политики-мифотворцы, так и недостаточно информированные историки.

В действительности ситуация была другой. Понятно, что и СССР, и ФРГ были заинтересованы, чтобы договор между ними опережал договор Польши с ФРГ. Немцам, конечно, было неудобно выходить к польской стороне с таким предложением, они не хотели искусственно затягивать и так уже сбавившие темп переговоры. Поэтому с просьбой к Гомулке по этому вопросу обратился Брежнев. Это произошло во время их встречи в Москве в июне 1970 г. Главный аргумент советского руководителя заключался в том, что Советский Союз как великая держава, будучи до сих пор единственным последовательным защитником неизменности наших западных границ, должен и ныне официально, в документе, подтвердить свою принципиальную позицию. Он уверял, что лично заинтересован в том, чтобы СССР был первым социалистическим государством, подписавшим с ФРГ договор, касающийся основ европейской безопасности и содержащий базовые формулировки неизменности и нерушимости границ в Европе. Это должно было, по мнению Брежнева, смягчить позицию тех сотрудников аппарата, которые в целом были настроены против договора СССР и ФРГ в таком формате, а в действиях Польши выискивали подтверждение недоверия Варшавы к советским гарантиям незыблемости польских границ. Гомулка, который сначала был явно удивлен предложением Брежнева, принял его, одновременно напомнив о предыдущих договоренностях, касавшихся формулировок о границе.

Возвращаясь в резиденцию после встречи с Брежневым, Гомулка был погружен в размышления. Я, взволнованный услышанным, не проронил ни слова. Выйдя из машины, Гомулка предложил пройтись по парку. Он всегда так делал, когда хотел избежать прослушивания со стороны хозяев. Сначала он выслушал мою весьма продолжительную тираду, в которой, помимо прочего, я выразил мнение, что, уступая первенство, мы заранее уменьшаем свой огромный политический успех. Гомулка, как никогда терпеливо, выслушал меня, а потом подробно объяснил, что в политике самым важным является реализация подлинных интересов государства, а не «фейерверки» психотехники. Он подчеркнул, как важно для Польши, помимо признания ее границ со стороны ФРГ, получить также дополнительные, закрепленные в договорах, гарантии от СССР и других социалистических государств. Нельзя допустить, чтобы в советско-германском договоре оказались какие-либо упущения или касающиеся границ определения, отходящие от нашей формулы. Гомулка также подчеркнул, что обязательно нужно пойти навстречу Брежневу, который преодолел распространенную среди советской элиты тенденцию капитулировать перед требованиями со стороны ФРГ и ГДР. В разговоре Гомулка подробно остановился на вопросе о суверенитете Польши и проблеме его рационального укрепления. Рассуждения его были на таком высоком теоретическом уровне, такими четкими и конкретными, что если бы они были опубликованы, то без сомнения вошли бы в золотой фонд польской политической мысли. Его слова навсегда остались в моей памяти.