Принятие принципа недопустимости опережения и диспропорций в будущих отношениях с ФРГ по сравнению с другими странами Западной Европы привело к тому, что вместо ожидаемого рывка наступило явное замораживание сотрудничества с Федеративной Республикой Германия. Началась также растрата достижений Гомулки в сфере укрепления нашего суверенитета в отношениях с восточным соседом. Благоприятную атмосферу, которая возникла вследствие общего успеха в процессе урегулирования противоречий с ФРГ, сменили возрождающиеся старые обычаи и подходы.

Бацилла повышенной зависимости от сильнейшего вместо развития и усовершенствования партнерства снова была занесена и в польско-советские отношения. Изменения здесь я почувствовал уже в начале января 1971 г., когда вместе с советским руководством встречал Герека и Ярошевича, прибывших в Москву в роли новых лидеров нашего государства. Меня поразил явный контраст по сравнению с тем, что было заметно во время визитов Гомулки. Различие заключалось в том, что при приезде в Москву Гомулки среди встречавших его советских руководителей можно было почувствовать какое-то внутреннее напряжение, беспокойство и неуверенность, очевидно, вызванные ожиданием трудных дискуссий и переговоров с харизматичным для них партнером. На сей раз среди встречавших царило спокойствие, зато явно нервничали и волновались Герек и Ярошевич. Предварительная беседа гостей с Брежневым состоялась в зале аэропорта (чтобы избежать сопровождения прибывших в отведенную им резиденцию) и выявила признаки того, что отношения между лидерами двух стран переходят на другой, отличный от предыдущего уровень. Проявление уступчивости с одной стороны и почти патерналистская снисходительность с другой являлись бесспорным тому предзнаменованием. Но гости и хозяева становились похожими, когда обменивались замечаниями о желчном характере Владислава Гомулки.

Фальшивой нотой в высказываниях представителей новой власти Польши, все чаще приезжавших в Москву на различные встречи и переговоры, звучало демонстративное подчеркивание того, что отстранение от власти Гомулки и его команды означало устранение «националистических тенденций» и наполнение польско-советских отношений «духом истинного интернационализма». Такие заявления не только дезавуировали огромные усилия предыдущей команды по суверенизации страны, но и являлись своеобразным признанием своей зависимости. Однако не все советские деятели принимали такие признания за чистую монету. Когда примерно через год нечто подобное (якобы по поручению нового руководства) заявил сменивший меня в посольстве дипломат мудрому и опытному Блатову, тот ответил русской поговоркой – «Цыплят по осени считают». Это в вольном переводе означало, что оценивать следует по результатам. А затем помощник Брежнева пустился в подробные рассуждения о том, какое большое значение имели настойчивость и инициативность Гомулки в нормализации отношений с ФРГ и заключении договоров, что привело к общему для Польши и Советского Союза успеху. Такая реакция несколько остудила верноподданнический запал того, кто заступил на мое место.