– Сговориться с помещиками о передаче земли? Как можно сговориться, – отвечает сам себе Ленин, – когда в среднем один помещик имеет столько земли, сколько 300 крестьян.

Батрацких депутатов Ленин вводит уже специально как орудие против тех «крепких» крестьян, которые успели приобрести значительное количество земли.

По второму вопросу – об отношении к Временному Правительству – Ленин просто отмахнулся. Правительство поддерживает капиталистов и баста.

Подробно зато Ленин остановился на вопросе о войне. Оказывается, что Ленин и его последователи совсем не стоят за то, чтобы «воткнуть штыки в землю». По нужно всячески стараться прекратить войну. Средство для этого, как сознается Ленин, – одно и притом трудное: братанье на фронте.

А затем, как довод против войны, Ленин выставил тайные соглашения воюющих держав. Эти тайны совершенно известны Ленину: насилие и ограбление Китая, насилие и ограбление Персии.

Во время речи подавалось много записок. Это слушатели задавали хитрые вопросы Ленину. Почему он призывает к ограблению банков, почему считает возвращение Курляндии аннексией, какие практические способы заставить все державы заключить мир и т. д. Ленин отвечал на эти вопросы, но не на все. О банках умолчал совсем, о Курляндии говорил очень длинно, но непонятно, об окончании войны ничего, кроме братанья, придумать не мог.

– Как же это мы будем брататься, – говорил один солдат. Выходят немцы к нам с красными флагами, а чуть мы поднимем голову, начинают по нас из – тяжелых…

– Итак, Ленин сдал все свои позиции, – заявил в следующей после него речи Либер, представитель комитета солдатских и рабочих депутатов.

В. А. Амфитеатров-Кадашев, 18 апреля

В. А. Амфитеатров-Кадашев, 18 апреля

Первомайские торжества. Я, конечно, не пошел: довольно с меня чепухи, красных флагов, звонких лозунгов и т. д. Вышел на улицу лишь под вечер, видел великолепный «делоне-бельвилль», некогда принадлежавший императору, полный каких-то аховых физиономий из «торжествующего народа», а также группу людей, переполнившую меня чувством бескрайнего омерзения: это была толпа человек в 30 рабочих, самых обыкновенных мастеровых, но впереди шел типичный интеллигент «из народников»: косоворотка, соломенная шляпа, оловянные глаза, печально повисшие усы, узкий, высокий лоб, мочальная бородка – ходячее «Сейте разумное, доброе, вечное!» Он нес знамя и унылым голосом тянул: «Отречемся от старого мира», – тупо, с озлоблением, без малейшего подъема. Это был настоящий символ нашей пресловутой революции – такое яркое выражение ее всецелой мелкотравча-тости, что меня затошнило и я снова почувствовал ненависть к «великой, бескровной, святой…» И почему она так нестерпимо бездарна? Вот 1 мая, ее праздник, почему же она, победительница, несущая свет миру, превращает свой праздник в гнетущую, несосветимую скуку? Все заперто, словно на город напала чума, – кино, рестораны, театры, – негде не то что повеселиться, – перекусить… Трамы не ходят, так что ходи пешком по необъятному Питеру. Единственное развлечение – шляться в процессиях потных, грязных людей, уныло тянуть глупые песни на ворованные мотивы и слушать пошлые слова, блудливую ложь демагогов. Каким болваном надо быть, чтобы это считать праздником?