Сексуальность, равно как и безнравственность, в художественной репрезентации образа балерины означает оппозиционное системе положение. В жажде близости и неразборчивости в связях проявляется уязвимость женщины творческой профессии перед тиранией власти («Прорва»). Очень символично в этом свете звучит песня из заглавных титров фильма — «Шансон о генеральской дочери»²⁷⁶, в которой рассказывается о судьбе девушки, чей отец-генерал погиб в войне на Балканах, брат заделался террористом, а ее сердце разбил коварный обольститель. И тогда в поисках человеческого тепла она вышла на панель, где повстречала матроса, который ее и утешил. Собственно, в этих перипетиях и заключена судьба среднестатистической русской женщины на рубеже эпох, судьба осиротевшего русского народа, лишенного патерналистской опеки во времена Гражданской войны, братской поддержки во времена революционного террора и «обесчещенного матросами Октября».

Потому финальный куплет («Ох вы, женщины, что же вы, б... / Неужели нельзя потерпеть? / Если станете вы с кем попало, / Кто же нравственность будет хранить»²⁷⁷) в контексте трактовки художественного образа балерины в отечественном кинематографе — маркере эпохи, судьбы Спесивцевой и общей тональности фильмов 1990-х годов звучит обвинительно в адрес милитаристского государства, растоптавшего тонкую и ранимую душу не только творческого человека, но и народа.

Через нимфоманию главной героини, граничащую с безумством, режиссер воссоздает на экране хрупкую фигурку балерины, чей драматический талант оказывается не защищенным перед историческими обстоятельствами. Фильм о судьбе великой русской балерины превращается в эпитафию о судьбе всех, кто вынужден был покинуть родину с наступлением красного террора. По сути, «Мания Жизели» — это картина не о балете, а о невыносимой душевной тоске русских в эмиграции. Через образ Спесивцевой в фильме звучит ностальгия по утраченной родине, уничтоженной большевиками, и признание себя частью государственной системы: «Я считаю, что жизни радоваться — грех», — говорит Ольга. «Дева радости», как и ее предшественницы из дореволюционного кинематографа («Хризантемы», «Дневник балерины», «Умирающий лебедь»), оказывается поверженной. Прошло более семидесяти лет советской власти, при которой балерина была возведена в ранг государственного символа, и с ее окончанием она разделяет судьбу утраченной России (теперь советской). Ностальгию, которая возникает в «Мании Жизели» в адрес утраченной родины, можно соотнести и с чувством разочарования, и неоправданными надеждами, возлагаемыми обществом на развал СССР и возможность перемен.