Данный эпилог содержит обзор исторического наследия сталинской политики, направленной против однополой любви. Он не претендует на то, чтобы быть исчерпывающим, – скорее, он выстраивает связи между современностью и прошлым, о котором рассказано в этой книге. Я надеюсь, что эти предположения и сопоставления вдохновят на дальнейшее изучение истории российского сексуально-гендерного диссидентства. Свидетельства по этому вопросу, относящиеся ко второй половине XX века и доступные нам, предоставляют простор для чрезвычайно интересных и в то же время весьма непростых методологических и логических упражнений для исследователей, которые бы пожелали заняться ими[912]. В данной главе я обращаюсь к архивным и печатным материалам, чтобы рассмотреть три темы. Первая – это рассуждение о тюремных культурах мужских и женских однополых отношений и разговор о том, как на них сказались рост и расширение системы ГУЛАГа. Знание об этом опыте, очевидно, оказало значительное влияние на появление после 1953 года различных подходов к регулированию мужской и женской гомосексуальности. Таким образом, вторая тема – это исследование влияния десталинизации на регулирование сексуальности. И, наконец, эпилог очерчивает значительные преобразования в позднесоветском обществе, где появились силы, бросившие вызов послесталинской (и неосталинской) морали, исходившей от милиции, правительства и психиатрии.
«Такая любовь в тюрьме»
Сексуальная культура ГУЛАГа, внесшая огромный вклад в восприятие однополого влечения в позднесоветский период, выросла из уже существовавшей тюремной культуры. В первые три десятилетия XX века российские специалисты по уголовным преступлениям, равно как и их европейские коллеги, отмечали и осуждали однополые эротические практики в местах заключения. После 1930 года официальные лица хранили на сей счет молчание, и эта тема не обсуждалась до тех пор, пока мемуаристы не подняли этот вопрос уже после 1953 года, в результате чего очень мало источников относятся к 1930–1940-м годам[913]. В царских и раннесоветских тюрьмах анальные изнасилования и другие половые унижения играли важную и горестную роль в мужской тюремной субкультуре – более жесткой версии традиционной русской маскулинной культуры взаимных эротических практик.
Данные о сексуальной культуре мужских тюрем, кажется, носят достаточно регулярный характер начиная с конца XIX века и до наших дней. Между тем, уместно предположить, что разрастание системы ГУЛАГа с конца 1920-х годов усилило самые отвратительные черты этой субкультуры[914]. Женские тюрьмы и возникшие позднее лагеря ГУЛАГа отражали некоторые критические гендерные различия в своих иерархиях и практиках. Исследование обеих тюремных культур позволяет проследить, как позднесоветские взгляды на однополое влечение выросли из широко распространенного мнения о криминальности в местах заключения.