В конце 1930-х годов русская мемуаристка Олицкая описала тип заключенного в лагере на Колыме, который называли просто «оно». Эти заключенные стриглись коротко, на мужской фасон, и брали себе в «любовницы» заключенных, которые выглядели более женственно. «Парочками, обнявшись, ходили они по лагерю, бравируя своей любовью. Начальство, как и огромное большинство зэков, ненавидели „оно“. Лагерницы боязливо сторонились их»[945].

Другая писательница, вспоминая свое пребывание в ГУЛАГе в начале 1950-х годов, представила более подробные впечатления об «оно». «Литературно-научное слово „лесбиянка“ не было популярно», – писала она. От шутливого слова «оно» по отношению к маскулинизированным лесбиянкам лагерный словарь варьировался до «безжалостного» криминального ярлыка «кобёл»[946]. Часто такие женщины ходили в брюках, коротко стриглись, желая походить на мужчин. Особенно много их было среди блатных, но также были известные случаи существования такого типажа среди заключенных немок, и «бывали они и среди нашей интеллигенции». Эта авторка считала, что украинки и крестьянки были меньше других подвержены такому «моральному разложению», тем не менее она писала, что было несколько случаев крепкой дружбы, завязанной на вере в Бога, в которых лишь «сублимация» позволяла удержаться от перехода к сексуальным отношениям. Среди блатных однополые отношения велись «откровенно», в то время как «в интеллигентной среде все, естественно, было скрытно, завуалированно, двусмысленно»[947].

Заслуживающие доверия авторы, писавшие о лагерной жизни в 1940–1950-х годах, приводят похожие сведения об однополых отношениях между женщинами, с теми же моральными и классовыми особенностями[948]. Ольга Жук очерчивает стереотипы поведения «буч» и «фем», которые характерны для женской тюрьмы в современной России, и пишет, что такой тип поведения зародился в ГУЛАГе при тоталитаризме[949]. Понятия и связанные с ними ролевые модели «кобёл» (т. е. женщина, исполняющая «мужские» роли) и «ковырялка» (т. е. та, что исполняет «женские» роли) дожили до наших дней, воспроизводя некое подобие «патриархальной и строго регулируемой структуры гетеросексуальной советской семьи». И маскулинное насилие, и фемининная нежность гетеросексуальных отношений в совокупности представлены в тюремной ролевой системе. Лесбиянки-заключенные «живут семьями», которые основаны на прообразе отношений между мужчинами и женщинами, как об этом писал обозреватель Владимир Бондаренко. Как и в воспоминаниях из ГУЛАГа, записанных мемуаристками, Жук находит источник таких тюремных ролей на «криминальном подворье». Она отмечает, что эти роли сохранились и за пределами тюремных стен – «среди рабочего класса, особенно среди люмпен-пролетариата и деклассированных элементов»[950]. Новый виток развития в постсоветском описании отношений «буч – фем» в тюремных стенах, заключается в утверждении (говоря словами Жук), что такие связи являются «устоявшимися» и «семейными», или, как сказал Бондаренко, «женщины воссоздают в тюрьме мир, который они потеряли». Даже психиатры советских и постсоветских тюрем нехотя, но с невольным одобрением говорили и продолжают говорить о «гомосексуальных семьях» среди женщин-заключенных[951].