Из девяноста шести женщин, изученных Деревинской, восемьдесят шесть находились в Карагандинском исправительно-трудовом лагере. Авторка мало пишет о том, каким образом этих женщин классифицировали как «гомосексуалисток». Гомосексуальность некоторых была установлена во время медицинского лечения в связи с соматическими проблемами. Двенадцать осужденных оставались под наблюдением после освобождения. Психиатр-стажер особенно избегала вникать в причины заключения этих женщин под стражу. Она указала, что сорок три заключенные «занимались кражами» и никогда нигде не работали. Судя по скупым историям жизни, представленным авторкой, другие объекты исследования, похоже, не имели связей с криминальным миром. Они вполне могли принадлежать к большому контингенту лагерных заключенных, осужденных в 1940-х – начале 1950-х годов по сфальсифицированным политическим обвинениям[967].

Девять женщин привлекли внимание Деревинской как «свободные» пациентки, лечившиеся в Карагандинской провинциальной психоневрологической клинике. Возможно, среди этой группы были бывшие осужденные, осевшие в этом крае после освобождения. Дело в том, что на бывших заключенных часто распространялись ограничения в выборе места жительства. Эта группа состояла главным образом из лиц европейских национальностей Советского Союза и принадлежала к наименее образованным слоям населения[968].

Исследование Карагандинского лагеря, примечательное использованием зарубежной медицинской литературы по женской гомосексуальности, основывалось на делении гомосексуальных женщин на «активных» и «пассивных»[969]. Деревинская надеялась, что путем разделения ее пациентов на эти две группы можно будет избежать противоречивых диагностических и терапевтических выводов, которые ранее делали исследователи. В ее описаниях «активной» и «пассивной» форм женской гомосексуальности перечисляются советские гендерные дезидераты 1950–1960-х годов. «В половой близости активная гомосексуалистка играла мужскую роль»: раздевала партнершу, даже несла ее в кровать и «чаще всего занимала активное положение (сверху партнерши)». Большинство этих женщин (сорок три из пятидесяти семи «активных» в приведенном примере) «имитировали поведение мужчины как главы семейства». Они принимали основные решения, распоряжались расходами (включая и средства, зарабатываемые их партнершами), контролировали семейный кошелек и требовали отчетов по всем тратам. «Все они не переносили грязи, неряшливости» и могли быть резкими, даже грубыми со своими партнершами. «Активные» женщины в этих «семьях» презирали «работу, считающуюся женской», «ни одна из них не готовила обед, не стирала, не занималась рукоделием». В то же время они с удовольствием выполняли «мужскую работу» («кололи дрова, ремонтировали забор, крышу и т. д.»). Двадцать одна женщина из двадцати девяти «активных» овладела «мужской профессией» (авторка упоминает ремонт обуви, вождение и работу на токарном станке). Почти половина «активных» женщин описаны как «трансвеститки», носившие по крайней мере какие-то детали мужской одежды. Одна «свободная» пациентка психиатрической клиники считалась в обществе мужчиной, поскольку по паспорту она была Андреем Ивановичем (ил. 25). Она официально зарегистрировала брак с партнершей (вероятно, убедив персонал ЗАГСа в том, что она мужчина). «Вместе с детьми партнерши от предыдущего брака «они <…> образовали гомосексуальную семью», дети называли «Андрея» папой. Большинство «активных» участников исследования носили короткие мальчишеские стрижки, у тридцати шести имелась татуировка (свидетельство о том, что они жили в криминальном мире лагерей). Всем им нравилось, когда партнерши пользовались макияжем и носили платья с глубоким вырезом[970].