Если судить по мемуарной литературе о ГУЛАГе, кажется вероятным, что для многих заключенных этих лагерей, которые рефлексировали на тему этого опыта, однополая сексуальность была связана с чувством отвращения, смущения и отторжения. Это касается в первую очередь мужских лагерей, где взаимная сексуальность была частью системы власти, основанной на жестокости и известной каждому. Тюремщики и органы надзора за лагерями были прекрасно осведомлены о роли «педерастии» внутри субкультуры вверенных им заведений. Случалось, что администрации этим цинично манипулировали[956]. И заключенные, и администрация – большинство людей, вовлеченных в систему ГУЛАГа[957], – знали о сексуальной иерархии, приспосабливались к ней или по крайней мере выживали, вписавшись в нее. Ее жертвы были разобщены и не могли противостоять жестокости, благодаря которой держали в узде «пассивного педераста». Меж тем находились и такие, кто мог оправдать «активного педераста». Не зря в начале века некоторые психиатры объясняли поведение такого человека потребностью справлять «естественные» надобности в «искусственных» или «неестественных» условиях. Понятие «активный педераст», таким образом, можно было интерпретировать по-разному: либо это извращенный продукт криминальной среды, в которой он находился, либо очередная жертва сталинского ГУЛАГа. Следуя этой логике, «активный педераст» мог ожидать (как того же от него ожидали и окружающие), что сразу же после освобождения он вернется к гетеросексуальным отношениям. Представляется сомнительным, что, обретя свободу, бывший узник сможет вот так легко перестроиться. Решение, принятое осознанно или нет, о сохранении сталинского запрета на мужеложство в десталинизированном Уголовном кодексе, вероятно, родилось из страха привнесения в общество «психического заражения» возвратившимися после жестокой лагерной жизни людьми и лишь еще большего распространения «извращений», которыми изобиловала жизнь в ГУЛАГе[958].
Такая логика позволяет понять постоянно возраставшее число приговоров за мужеложство, наблюдающееся в официальной статистике с 1960 по 1970 год (см. Приложение). Повышение требований к доказательности обвинений в рамках кампании за «социалистическую законность» также увеличило число судебно-медицинских обследований «пассивных гомосексуалистов» и привело к выработке новых методов их идентификации. Один московский судебно-медицинский эксперт превратил выявление мужеложства в техническую процедуру. Чтобы выявить пассивного партнера-мужчину, он разработал приспособления (в лаборатории проктологии Министерства здравоохранения) для измерения мускульного тонуса сфинктера. В дополнение у подозреваемых брали мазок с пениса для химического анализа[959]. Из краткого отчета, представленного в 1969 году экспертом И. Г. Блюминым из Бюро судебно-медицинской экспертизы отдела здравоохранения Москвы, можно понять, что на протяжении ряда лет при обследовании 202 «пассивных гомосексуалистов» на предмет мужеложства делалась попытка не только научно обосновать эту процедуру, но и оправдать сам закон против мужеложства[960]. Проведя массаж простаты у этих «гомосексуалистов» и «180 лиц контрольной группы, которые не совершали актов мужеложества», Блюмин зафиксировал признаки возбуждения у 156 «пассивных гомосексуалистов». Он также отметил «угасание имевшегося ранее общего возбуждения» «при проведении повторного исследования лиц, прекративших совершение актов мужеложества на длительный срок» (по-видимому, в условиях тюремного заключения, хотя врач не указал, что именно в поведении пациентов натолкнуло его на такие выводы). В заключении, перекликавшемся с выводами доктора Шварца, который проводил пальцевое ректальное исследование ташкентских