Даже когда в московских приказах не хватало служащих, они активно интересовались всеми делами о колдовстве, которые доводились до их сведения. Многие случаи, подобные описанному выше – конфликты между крестьянами, принадлежавшими одному владельцу, – рассматривались государственными судами, а не вотчинными или сельскими, склонными к произволу в своих решениях. Подозреваемые в колдовстве крестьяне из отдаленных деревень, таких как Усмонь или населенное мордвинами Брехово в Шацком воеводстве, весьма часто были вынуждены вступать в контакт с властями, поскольку государство последовательно проводило в жизнь принцип: «А буде до кого дойдёт до пытки, и пытать накрепко, чтоб про то воровство доискатца подлинно». Наши знания о таких делах основаны на сохранившихся архивных материалах, которые, в свою очередь, были собраны благодаря умелому выявлению подозреваемых, даже наименее очевидных, и отчетам: «А что они в роспросе и на очной ставке и с пытки учнут на себя и на иных на ково говорить, о том писать к великому государю»[494]. Руки государства оказывались длиннее, чем можно было ожидать[495].

Отмечая, что обвиняемые происходили из всех слоев общества, Ив Левин задается вопросом: «Почему государство откликалось на доносы ничем не примечательных людей, изобличавших таких же ничем не примечательных “колдунов”?» [Levin 2010: 132]. Вопрос важный: он подчеркивает, до какой степени колдовские процессы отвечали запросам в равной степени и рядовых, и могущественных членов общества, а также побуждает рассмотреть особые угрозы, которые несло колдовство. Царское правосудие стремилось всячески сохранять и поддерживать шаткое неравенство, составлявшее основу хрупкого общественного договора. Защищая иерархические структуры от злоупотреблений сверху и расшатывания снизу – неважно, шла ли речь о царском дворце или крестьянской избе, – колдовские процессы выполняли по сути политическую функцию.

Это открытие заставляет нас внести еще одну поправку в теорию о том, что большинство колдовских процессов были политическими. Похоже, употребление самого термина «политический» применительно к Московскому государству требует предельного внимания. На определенном уровне любое обвинение в колдовстве и любой процесс имели далеко идущие политические последствия. Сложно представить себе жителя тогдашней России, который не состоял бы – в том или ином смысле – на службе государства или церкви. Все мужчины, независимо от их положения, были обязаны служить либо церкви, либо государству. Лучше всего устраивались те, кто служил царю в качестве дипломатов, дьяков, полководцев или военных командиров. К низшим служителям относились писцы, подьячие, каменщики, гонцы, каретники, кабатчики, бортники, кузнецы, рудокопы, ремесленники, конюхи, псари. В самом низу социальной лестницы стояли крестьяне, свободные и крепостные, а также холопы: они служили царю, работая на полях или в домах землевладельцев. Свои градации существовали внутри духовной иерархии; положение женщины зависело от должности ее отца или мужа. Нерусские подданные царя определялись на ту или иную службу, если это соответствовало его целям. Кто же не служил государству или церкви? «Гулящие» и «вольные» люди, составлявшие немалую долю обвиняемых в колдовстве. Потенциальная опасность с их стороны проистекала из способности избегать ограничений, налагаемых «литургическим» (если употребить термин, предложенный Роланом Мунье) или «служилым» обществом, жить по своим законам. Такие люди пользовались свободой от обязательств и не принадлежали ни к какому сообществу[496]. Их исключительный статус и уязвимость к обвинениям в колдовстве подчеркивают, насколько они не соответствовали правилу, согласно которому все поданные должны были служить царю и, соответственно, любое взаимодействие между ними в той или иной степени являлось политическим.