— Моя собственная мать считала меня чудовищем, — передёрнув плечами, стараясь, чтобы это выглядело небрежно, фыркнула Азула. — Она, конечно, была права, но… — тут голос её подвёл, и плечи на мгновение дрогнули, — всё равно обидно… И я всё ещё жду ответа! — меня вновь ожгли злым взглядом.

Я глубоко вздохнул носом и тяжело опустился на парапет, сев по-турецки.

— Если тебе нужен практичный ответ, то тут всё просто: честность. Сами по себе убийства, жестокость и пытки не страшны — это лишь слова. Явления, целиком зависимые от обстоятельств. Страшными для окружающих, заставляющими презирать и бояться того, кто их творит, они становятся только тогда, когда применяются несправедливо. Повесить своего солдата за то, что он, вопреки приказам, насиловал и убивал мирных жителей — это справедливо и правильно, что признают все, даже его друзья. И наоборот, повесить его же, но за неопрятность в форме и запах перегара во время построения — это уже бессмысленная жестокость. Наказания, как и поощрения, должны соответствовать поступку, а не перекрывать его многократно. Любой человек в глубине души желает справедливости и предсказуемой стабильности, он хочет знать «правила игры», неважно, насколько странными или суровыми они с его точки зрения будут — он хочет их знать. Хочет уверенности в том, что наказание последует только на проступки с его стороны, а на достижения обязательно придёт поощрение. Когда командир делом доказывает подчинённым такой порядок вещей, тогда он будет любим и уважаем, несмотря ни на какую строгость и личные недостатки. И напротив, нестабильность, вечная смена правил, когда сегодня они одни, а завтра уже другие, принесёт командиру только славу безумного маньяка и опасного животного, от которого следует держаться как можно дальше и ни за что не верить ни одному слову. В этом и весь секрет: я просто стараюсь честно оценивать себя и окружающих, не требуя от них невозможного и не давая своим эмоциям управлять собой там, где это может помешать общему делу.

— А каким был бы непрактичный ответ? — Азула села рядом, мрачно глядя в бездну под ногами.

— Ты сказала, что мать считала тебя чудовищем… — даже без прикосновения я ощутил, как её мышцы напряглись. — Меня считает чудовищем добрая половина мира, да ты и сама описала мои, с позволения сказать, славные подвиги, но…

— Если ждёшь, что я переспрошу — не надейся. Говори уже нормально, — сварливо донеслось с боку, хотя мне показалось, что наследница престола всё-таки чуть-чуть расслабилась.

— Хм… — мой хмык прозвучал почти нахально. Долгую секунду я был уверен, что сейчас последуют санкции, но локтем в бок мне так и не ткнули. — Если подумать… Даже если я и правда монстр, разве это означает, что у меня нет чувств?