Тяжелое дыхание Брайона было внезапно нарушено приступом сильного кашля. Через несколько минут кашель прекратился и дыхание стало легче. Пот все еще покрывал его тело, капли собирались в маленькие ручейки, стекавшие по коже и мгновенно впитывавшиеся песком.

Брайон шевельнулся и перекатился на бок, повернувшись к Леа. Его глаза были широко открыты, и он улыбался.

— Совсем не хотел тебя пугать. Это началось внезапно — не по сезону. Хорошая встряска для моего организма. Теперь я дам тебе немного воды — у нас еще осталась пара глотков.

— Что случилось? Ты так выглядел... и когда ты упал...

— Два глотка, не больше, — предупредил он, поднося открытую флягу к ее губам. — Это просто летнее изменение, вот и все. На Анвхаре это происходит с нами каждый год — конечно, не так стремительно. Зимой, для утепления организма, наши тела запасают подкожный жир, а потоотделение почти прекращается. Происходит также множество внутренних изменений. Когда становится теплее, включается обратный процесс. Подкожный жир исчезает, а потовые железы увеличиваются и начинают постоянную работу — таким образом тело готовится к двум месяцам жары, тяжелой работы и бессонных ночей. Полагаю, что здешняя жара привела в действие процесс летнего изменения.

— Ты хочешь сказать... что ты приспособился к этой кошмарной планете?

— Вроде того. Хотя тут все-таки жарковато. Вскоре мне понадобится много больше воды, а потому мы не можем дольше здесь оставаться. Как ты думаешь, если я тебя понесу, ты выдержишь это солнце?

— Нет, но если я останусь здесь, лучше мне не будет, — легкомысленно заявила Леа, не вполне осознавая, что говорит. — Думаю, надо идти. Надо идти.

Но как только она вышла из тени скалы, солнце снова накатило на нее волной жгучей боли. Она почти мгновенно потеряла сознание. Брайон поднял ее на руки и пошел вперед, но, пройдя несколько шагов, начал ощущать, как вязнут в песке его ноги. Он знал, что силы его на исходе. Он шел все медленнее, и каждая дюна казалась выше предыдущей. Огромные камни и скалы, обточенные песчаными бурями, возвышались над дюнами, и ему приходилось обходить их. У подножия самого крупного из этих монолитов приютилась какая-то растительность, более всего напоминавшая клубок спутанных веревок. Он прошел было мимо, но вдруг остановился, пытаясь ухватить мысль, пришедшую в его раскалывающуюся от жара голову. Что-то было не так. Что-то, чего он не видел ни у одного растения из тех, которые попадались им на пути.

Повернуться и идти — вернее, тащиться — по своим собственным следам было ужасно тяжело. Он остановился и, моргая, уставился на растения, пытаясь понять, что же его насторожило. Некоторые из них были срезаны почти вровень с песком. Не сломаны, а именно срезаны — ножом или каким-то другим острым предметом. Все это заронило в его душу искру надежды. Первый знак того, что на этой адской сковороде есть еще живые люди. К тому же зачем бы ни были срезаны эти растения, они могли пригодиться ему. Может, это пища, а может, и питье. При этой мысли его руки задрожали; он скорее уронил, чем положил Леа в тени скалы. Она даже не пошевелилась.