Но желающих почему-то не нашлось.

К вечеру, когда они уже заканчивали хоронить жителей деревни под вопли и плач женщин, по дороге, ведущей из Тромера, показался отряд егерей численностью сабель в полста.

«Оперативно, едва трое суток минуло», – пронеслось у меня в голове. Но как выяснилось позже, отряд оказался разъездом, обычным для этих мест.

Офицер, командующий отрядом, лихо осадил скакуна и ловко спрыгнул с коня.

– Барон Эдвард Тромар, – представился он, взяв два пальца под тулью своей егерской шляпы. «Ну этот-то точно из Тромера», – подумал я, представляясь ответно.

В нескольких словах обрисовав ему ситуацию, я передал слово Коллайну – говорить совсем не хотелось. Быстрее бы все это закончилось, тоскливо думал я. Нужно еще как-то решить вопрос с пленными бандитами, а делать палачами своих людей совсем не хочется…

– Надо же, кого я вижу! Ведь это сам Говальд, по прозвищу Лютый! Правитель здешних лесов, как он сам себя называет! – Голос Тромара отвлек меня от моих мыслей.

До этого главарь безучастно сидел недалеко от нас, не принимая участия в погребении. При словах Тромара он вздрогнул и втянул голову в плечи.

– Вы не представляете, барон, – на этот раз Тромар обращался ко мне, – как я мечтал об этой встрече! Не поверите – она мне даже ночами снилась.

– Так, может, вы и избавите нас от его общества?

– О, я с огромным удовольствием сделаю это. А как ждут Говальда в Тромере! Так ждут, что горожане устроят целый праздник по случаю его прибытия.

Тромар с удовольствием согласился избавить нас и от остальных бандитов. Но им не светило побывать перед смертью в Тромере, они будут повешены прямо здесь, как только закончат хоронить несчастных, объяснил барон.

Замечательно. Никогда не находил удовольствия в присутствии на казнях, а уж казнить самому…

Мы распрощались с бароном Тромаром и отправились дальше, несмотря на то что до темноты оставалось не более трех часов.

– Как называлась эта деревня? – спросил я, уже сидя верхом на Вороне, у одной из женщин с черными кругами вокруг глаз и искусанными в кровь губами.

– Счастливки, ваша милость, – услышал я в ответ голос, в котором жизни было не больше, чем в сером придорожном камне.

Господи, какая горькая ирония судьбы, что в селе именно с таким названием случилось то, что случилось.

– Вы опоздали, господин де Койн, на целых три дня. – Голос герцога не выражал никаких эмоций, да и не должен был выражать. Только простонародье может восхищаться или гневаться при разговоре, а для аристократии все эмоции излишни, разве что восхищение к более высоким особам. Для герцога такая особа – ее величество, все остальные – либо ровня, либо ниже по положению.