– Это что?!

– Вот. – Он показал мне иглу. Длинная, больше трех дюймов. А ушко у самого острия, а не в конце.

– И что, она сама шьет? Эта машина?

Джек фыркнул. А я вдруг представила, как железная механическая рука сама орудует ниткой, берет и сшивает рубашки и юбки, штопает простыни… Да нет, ерунда.

– Да, – сказал Джек. – Я сам не пойму. Делает вот так. – Он показал, туда-обратно. – И сшивает ткань. Не понимаю.

А я все равно так и не смогла представить, как это работает. В этом мы с Джеком похожи.

– А твой отец? – спросила я. – Он шьет?

– Терпеть его не могу. Надоел он мне.

* * *

А потом, в один день, все изменилось.

Я увидела их. Зашла в сарай, искала Джека. А потом услышала этот звук.

Они были словно одно целое. Словно их сметали на живую нитку.

Одно целое существо по имени Джек-Мормон.

Они меня не видели. Сейчас, наверное, пробеги перед ними Джордж Вашингтон в полном облачении индейского вождя, они бы и то его не заметили.

Я осторожно шагнула обратно за столб. А потом снова выглянула, не удержалась. И смотрела на лицо своего друга, не могла оторвать взгляд.

Лицо Джека было мучительно искажено, глаза прикрыты. На лбу испарина. Словно наслаждение его было настолько велико, что он едва может его вынести. Счастье, которое может убить человека. Или разнести его на куски, как взрыв порохового склада.

Оно было словно лицо индейского идола. Незнакомое. И красивое. Я вдруг испугалась, что сейчас Джек откроет глаза – и меня снесет потоком чудовищной силы. Словно вода, прорвавшая плотину.

И я вдруг увидала, насколько Джек красивый.

Обнаженное точеное тело. Наполовину индеец, наполовину белый. Никогда я до этого не думала, что такое может быть.

Наверное, правы люди, которые говорят: нужно что-то потерять, чтобы оценить по-настоящему.