Моя рука горела. Я скосила глаза – вместо правой руки у меня было кровавое месиво. Боли, однако, я не чувствовала. Только словно рука онемела.

Безногий в меня все-таки попал.

Зато вдруг почувствовала другое. Меня собирались повесить.

* * *

Я не увижу весны.

Я знаю.

Веревка царапает кожу – от этого касания я вся покрываюсь мурашками. Смешно, наверное, хотя не знаю, что может быть смешного в повешении. Но наверняка что-то есть, потому что я едва могу удержаться от смеха. Я сжимаю зубы, чтобы смешок не вырвался и не улетел в высоту.

Может, Бог сейчас как раз на меня смотрит, а тут я со своим смешком. Он посмотрит на меня и подумает: вот эта девчонка, что всегда хихикает в моей церкви. Хорошо бы он так подумал. Честное слово, хорошо. Тогда бы он, может, подумал, что было бы неплохо эту дуреху спасти. Честное слово, было бы неплохо. Иначе кто будет смеяться в моей церкви?

Жаль, что я ни в кого не попала. Слишком тяжелый револьвер у Мормона. Я думала, он оторвет мне руку. Как из отцовского дробовика стрелять. Словно мне в ладонь корова боднула.

Жаль, что я не попала.

Жаль.

Жаль.

Несправедливость. Самый главный закон мира – несправедливость. Это я сейчас понимаю. Как будто Бог вышел. Как заходишь на ранчо и видишь, что хозяина нет. И любой может сотворить с его домом и скотиной все, что пожелает. Словно мы коровы в стойле божьем. Словно коровы. И любой творит.

Хорошие люди умирают.

Плохие живут и процветают. И нет никакого воздаяния, никакого суда. Никакой мести.

Мой отец говорил: «Долги платят только честные люди». И это правда.

Веревка царапает горло. Я зажмуриваю глаза от всесилия зла.

* * *

С закрытыми глазами я стою и жду. Ветер холодит мое лицо, это приятно. Я вдыхаю воздух. Он сладкий и свежий, никогда такого не вдыхала. Как же хочется жить. Как хочется…