«Висельники», по подсчетам Дирка, спустились на добрых десять метров, прежде чем Штейн, прикрывавший его, вдруг замер с пулеметом на изготовку. Дирк собирался было окликнуть его негромко, но в образовавшейся тишине и сам разобрал доносившиеся снизу отзвуки чего-то, напоминающего человеческую речь. И речь не на французском языке. Дирк мог разобрать лишь обрывки отдельных слов. И слов, судя по всему, немецких.

«Неужели какая-то из штурмовых команд опередила нас? – подумал он и сам же возразил: – Невозможно. Охранение перед штабом было на месте, и проклятый фойрмейстер тоже… Кто бы это ни был, это не наши».

– Спускаемся, – одними губами произнес Дирк, и Штейн торопливо кивнул.

От дна их отделяло всего три лестничных пролета. Здесь, отделенное от поверхности многими слоями стали, бетона и камня, располагалось сердце блиндажа, зал оперативных совещаний. Это сердце качало кровь по траншеям-артериям, двигая тысячи лейкоцитов-пехотинцев, это оно давало жизненные силы функционирующим до сих пор органам обороны. Небольшой тамбур, пропахший крепким сигарным дымом, позволил «висельникам» остановиться в тени, не выдав своего присутствия. Подкованные стальные сапоги не были созданы для бесшумного передвижения, Дирк каждую секунду ожидал услышать предупреждающий окрик.

Осторожно прислонившись боком к полуоткрытой двери, Дирк в отполированной почти до зеркального блеска пластине замка попытался разглядеть происходящее в зале. Сперва у него это выходило с трудом – несмотря на сильные электрические лампы, заливающие столы, сложно было различить, сколько здесь человек и чем они заняты. Дирк решил, что всего их около десятка. Штабные офицеры, он понял это не по форме – различить в неверном отражении количество галунов вокруг обшлага вряд ли было возможно, – по особенному говору и манере держаться. Штабные офицеры в любой армии выглядят особой кастой. Дирк убедился в том, что между французскими и германскими нет существенной разницы. Собранные, держащиеся с подчеркнутым достоинством, привыкшие больше слушать, чем говорить, они походили на больших строгих цапель, то ли неловких, то ли по-особенному грациозных. Такие офицеры не мокнут в раскисших траншеях и не поднимают солдат в атаку. От них пахнет табаком, хорошим одеколоном и кофе. Кофе здесь и верно пах, каким-то французским сортом с мягким ароматом. Дирк подумал о том, что не худо бы пропустить чашечку после того, как господа офицеры окажутся под надежной охраной. Чашечка хорошего кофе – не самая плохая награда для фронтового офицера после денька вроде сегодняшнего. Только потом он вспомнил, что на кофе надеяться бесполезно. Теперь он может разве что вдыхать его запах.