– Да уж, теперь я меньше верю в шальную пулю.

– «Глаза Покойников» потеряли треть своей команды, пока выслеживали его. Охрана генерала была хитра и подозрительна, попытки достать генерала с предельной дистанции или, напротив, быстрым и внезапным ударом оканчивались неудачей. В Ордене тоттмейстеров уже начали поговаривать, что задача выбрана не по зубам. Гроссетти дважды оказывался на пороге у Госпожи, но каждый раз умудрялся уйти от неминуемого. Один раз бронебойная пуля пробила навылет броню танка, в котором он ехал, разминувшись с его головой на несколько сантиметров, и навсегда изуродовав щеку брызгами свинца и вторичными осколками. Другой раз пуля пробила два мешка песка, тело его ординарца и сохранила достаточно силы лишь для того, чтоб сломать генералу ребро. Но потом и его везенье закончилось. Это случилось, когда французы взяли Битолу.

– Они победили в том бою.

– Но потеряли своего прославленного генерала. И шесть последующих месяцев терпели поражение за поражением. Когда корпус Гроссетти взял Битолу, которую перед этим бомбардировали две недели, город был едва ли не стерт с лица земли. Рассыпавшиеся дома, сотни и тысячи мертвецов, лежащих вповалку на улицах. Многие начали разлагаться, и вонь окутала город настолько, что французам пришлось нацепить газовые маски. Но это была победа, и Гроссетти не мог перед лицом своих солдат отказаться от обязательного ритуала – обходом командующим поверженного города. Забавно, окажись он хоть немного более брезгливым или менее щепетильным, сохранил бы жизнь…

– Черт возьми, Дирк, вы сознательно меня интригуете! Рассказывайте же, чем закончилась эта история!

– О, простите. Как я уже говорил, мы, мертвецы, любим поболтать, только дай нам волю… Генерал Гроссетти шел по улицам в сопровождении своей свиты, рассматривая разбитые прямыми попаданиями капониры, изломанные баррикады и тлеющие остовы домов. Там, в разбитой Битоле, он и увидел картину, которая привлекла его внимание: в окружении полутора десятков мертвых немецких пехотинцев лежал француз. Видимо, здесь была нешуточная схватка и силы сторон были неравны. Француза прижали к стене, но он продолжал огрызаться, каждым ударом укладывая по немцу. От него самого осталось весьма мало – при жизни ему пришлось отведать и штыков, и пуль – достаточно, чтобы представлять собой весьма неприглядное зрелище. Когда генерал Гроссетти увидел покойника, говорят, он смахнул слезу. «Не я герой, – будто бы сказал он, указывая на этого безымянного солдата, отдавшего жизнь по его приказу, – а он. Если бы мне иметь хоть батальон таких пехотинцев, через неделю мы были бы в Берлине! Похороните его со всеми почестями, которые полагаются офицеру!» Но похоронить его не успели. Как только ординарцы приблизились к мертвецу, тот вдруг поднялся, зияя многочисленными дырами, скрипя развороченными костями и источая ужасную гнилостную вонь. «Нас похоронят вместе!» – проскрежетал он и выпустил в Гроссетти четыре пули из револьвера. Генеральский конвой набросился на мертвеца и в мгновение ока изрубил его на части. Но самому Гроссетти это уже помочь не могло. Спустя три дня он умер в полевом госпитале.