Покинув Бамбуковый город незадолго до дней Торжества Лои, аттлийский отряд проводил Грачева и Эвис до озер, что между Имьях и границей Капдских гор, затем златошлемые всадники направились на восток. Арум останавливался, подолгу смотрел на тающие в дымке горы. Велико оказалось искушение идти за прекрасной чужеземкой, быть может, самую малость похожей на Ардею. Он часто вспоминал ее изумрудные глаза, ее голос и мысли, порой неясные, но так приятные ему. Он испытывал тоску, — и даже его воля, укрепленная днями с отшельником Лонкэ, казалась слаба в этом испытании.

Глава третья ДВЕРИ СТОРОЖА ХОРВ

Глава третья

ДВЕРИ СТОРОЖА ХОРВ

Они поднимались дорогой, которой недавно шел Арум. Сотни, может тысячи до него — кто жаждущих величия, другие в поисках великого откровения. Но было ли то сокровенное знание под облаками? Неужели за века не стекло оно ручьем с гор?! Не разнеслось по всей Аттине дыханием ветра? Или действительно слова истины звучали не раз, а слышали люди лишь их обрывки. Шептали потом дрожащими губами в храмах. Однако эхо не принадлежит верно истоку, как и брызги потока, что сохнут на камнях. Наверное прав был Тарг, говоря: «… есть знания, обладать которыми дозволено только мертвым». Прав был и Грачев, утверждавший: «…посвященный не опешит открыться, пусть даже доверяя».

Горы вставали вокруг, упирались вершинами в небо. По ночам острые пики обнимали синие звезды, и ветра с севера пахли не соснами, но их ветви они качали. Здесь земля соединялась с вселенной. Прекрасным и незыблемым казался этот союз, полный величия, чистоты и холода. Эвис жалась к Грачеву телом на ночлегах, в разломах скал или гроте. Он старался согреть ее лаской, словами. Хотя она редко слушала шепот его губ на своей щеке. Чаще она размышляла, как снова они далеки от мира людей и как мелочна мимолетна человеческая суета перед гордым забвением гор, воздвигнутым к звездам. Впрочем, люди: …Эти вершины когда-то уйдут под воду. Океан сомкнется над ними, а люди по-прежнему будут. Будут славить и убивать великих, будут жить. Только единицы вопросят: куда ведет эта цепь превращений, где мертвое и живое в сущности равно. Мнящие себя мудрецами ответят…, каждый по-разному. Так будет еще многие тысячи лет.

Ей снились знаки в чертогах Атта. Миет-Мет, то вдруг отец и мать, которые когда-нибудь родятся. Тогда она плакала во сне.

Днями путешественники двигались к перевалу, уже заметному с трехкилометровой высоты, как тело поверженного гиганта, черного в бурых подтеках расселин. Проводники давно оставили их, ибо горцам был дурной знак: орел, наткнувшийся на скалу, упал замертво. Каждый знал — такое лишь от бога. С имьяхийцами пришлось оставить и лошадей, они становились обузой на крутых узких тропах. Дальше шли обученные приметам и по карте, что, расставаясь, старик вывел крашенным воском на лоскуте кожи. Когда под вечер показалась хижина умершего отшельника — они были у цели. Жилище Лонкэ из стволов молодых сосен, камней с глиной сейчас представлялось дворцом. Эвис разожгла очаг и начала готовить факела, наматывая пропитанный жиром и смолой волокна на тесаные палки. Андрей бродил по округе, надеясь добыть свежее мясо. Следующий день обещал стать трудным, возможно последним для кого-то из них. Но ночь опустилась быстро, как всегда в горах: охотник вернулся ни с чем. Они ели соленый сыр, черствые лепешки с медом, запивали водой из ручья и вспоминали рассказ о Лонкэ. В этот час над высотой, где Арум предал тело отшельника огню, светила Луна. Казалось над соснами в серебряном потоке парит дух аорта, что голос его напутствует души идущих. И было тихо. Слышалось, как звенит водопад у начала страны аоттов. Они долго не сими, а уже с рассветом двинулись по ущелью. Едва край Солнца сверкнул меж зубьев хребта, предстала Земля Облаков. После отлогого подъема, загроможденного каменными пестами, вставала неприступная стена скал. На северо-востоке она будто смыкалась с горами, чьи вершины венчали снега. На западе терялась в розовой мгле. Еще от ворот ущелья было видно крохотное пятнышко пещеры, которая должна принять или отвергнуть. Правее с сатанинским грохотом срывалась река, и бурлило, вымытое в тверди горы, озеро. Зрелище представлялось красивым и страшным, как и все необъяснимое могущество природы в глазах человека.