- Оставь ее в покое. Анжело, с того самого дня Абрайра изменилась. Впервые в жизни она обрела мир. Может быть... может быть, для нее единственная возможность счастья - в незнании. Подсознательно она это знает.

- Мы должны сказать ей правду! - настаивал я. - Должны помочь ей взглянуть правде в лицо!

- Может, со временем она сама придет к этому. Я много раз пытался противостоять ей, намекал на правду, но она просто не слышит.

Я прижал руки к бокам и посмотрел в небо. Чувствовал себя таким же беспомощным, как и тогда, когда смотрел, как насилуют Абрайру. И неожиданно почувствовал решимость.

- Перфекто, я убью Люсио. Отрежу ему яйца.

Он помолчал.

- Согласен. Мы не можем рисковать, идя рядом с ним в сражение. Надо сделать это поскорее.

Он вздохнул.

Ночью я дрожал в своем защитном костюме. Мне приснилась Тамара в инвалидной коляске. Гарсон отключил микрофон от розетки в основании ее черепа, и она не могла говорить. Гарсон стоял над ней, гладил по голове и внимательно смотрел на нее. Руки его перешли ей на шею, на плечи, прижали соски. Я видел, что он собирается изнасиловать ее. Видел его возбужденные глаза, напряжение рук. Глаза Тамары широко раскрылись, она была в истерике.

Я проснулся от близкого грома, от которого задрожал дом. Дождь колотил по крыше. Я дрожал от холода, и Абрайра укрывала меня белым кимоно, хотя я подумал, что это мало что даст. Комната была забита спящими. Слышался храп. Я повернулся и посмотрел на Абрайру.

- Спи, - прошептала она. - Это согреет тебя.

- Почему никто не включает нагрев? - спросил я.

- Тут его нет.

Она отошла от меня, осторожно пробираясь меж спящими; ее защитный костюм слегка звякал. Никогда раньше я не видел, чтобы она поступала так неэгоистично. "Она жива внутренне", подумал я. Хотел поблагодарить ее, но этого казалось недостаточно.

- Абрайра, - прошептал я. Она повернулась и посмотрела на меня. - Я хочу тебе только добра!

Она улыбнулась, нашла место и легла в нескольких метрах от меня.

Я подумал, может, я сошел с ума. Несколько недель назад мне казалось, что я влюблен в Тамару. И сейчас еще испытываю к ней сильное чувство. Но теперь растет моя страсть к Абрайре, и не нужно большого ума, чтобы заметить, что обе женщины серьезно искалечены. Любовь ли это или просто жалость, какую чувствуешь к раненому животному? А если это просто жалость, нужно ли мне поддерживать отношения с обеими женщинами? Ведь бракованные товары на рынке не покупают. Я никогда не подумал бы купить рубашку, у которой один рукав короче другого. Но вот меня неудержимо тянет к Абрайре, несмотря на шрамы на ее теле и душе. Я говорил себе, что от такой страсти можно ждать одних неприятностей. Говорил себе: "Роблз", создавая Абрайру, хотел получить совершенную производительницу. Нет никого, кто держался бы за свое крепче чилийки (ну, за исключением, может быть, боливиек), и если "Роблз" дал ей сильное желание размножаться, она будет держаться за него. Ты станешь ее пленником. Ты не сможешь шага сделать из дома. Она будет постоянно спрашивать, куда ты идешь. Не посмотришь через улицу, чтобы она не встревожилась, что ты смотришь на другую женщину! К тому же, с ее эмоциональными шрамами, она когда-нибудь зарубит тебя топором!