- Прости меня, дон Анжело. Я не хотела сердить тебя. Должно быть, я спутала. Я забыла, что ты так стар, что сам жил во времена Квинтаниллы.

Мне показались ее слова странными. Когда мы впервые встретились, я выглядел на все шестьдесят. Я отошел от группы и стал смотреть на улицу, ведущую к реке. Меня пугало, что все не согласились с моим рассказом о Квинтанилле, так пугало, что я боялся вообще заговорить об этом, не смел даже думать. Постепенно глаза у меня отяжелели, и я уснул.

Через несколько минут меня разбудили звуки выстрелов. Меньший спутник Пекаря, Шинджу, жемчужина, взошел и висел в небе жемчужным шариком. Продолжали гореть дома, в которых изжарились люди. Только что закончилось нападение пятидесяти самураев.

Они так неслышно появились из потайного хода, что это могло показаться сном. Как щиты они использовали белые керамические плиты и пластины, снятые с машин. Оружие - дубины и ножи. Мы ответили, отстрелив им ноги.

Это было самоубийственное нападение. Мало кто из самураев добрался до наших линий, произошла короткая схватка.

С десяток наших людей остался лежать в разбитом вооружении. Мы бросились к ним и обнаружили, что четверо мертвы, а у шести сломаны кости, ушибы и ножевые ранения. Эстевес приставил охрану к подземному ходу и отправил сообщение.

Всех нас протрезвил этот инцидент. Самураи имели всего несколько секунд, но принесли большой ущерб.

Когда ушли врачи, сорок наших рассыпались среди ближайших домов и начали стрелять из лазерных и плазменных ружей, дома загорелись.

Эстевес приказал сжечь по десять домов за каждого нашего погибшего, чтобы заставить японцев покориться, но я знал, что ничего хорошего это не даст. Мы не можем заставить обитателей Мотоки сдаться. В нашем обществе мы восхищаемся стальными людьми. Почитаем наших диктаторов, тем легче им захватить власть. Но японцы не примут нес, не сдадутся Гарсону. Хозяин Кейго давно говорил нам: "На Пекаре не сдаются".

Мы оставили свое укрытие и пошли выполнять приказ. Почти в каждом доме кто-то выбегал из двери или пытался разорвать бумажные стены. Женщин и детей мы оставляли в живых, но всех мужчин старше двенадцати лет поджаривали. Мозг и руки у меня отупели. Я отключил свой внутренний микрофон, отрезав себя от мира. Следил за тем, что мы делаем, с какого-то расстояния. В своем защитном вооружении не чувствовал никаких запахов, ничего не мог коснуться непосредственно. Доносились только слабые крики японцев, и все происходило словно в замедленной съемке. После первых нескольких случаев убийства совершались почти автоматически. Как будто наши защитные костюмы двигались по своей воле, пустые изнутри. Я хотел поджарить их всех. Представлял себе, как мы закончим эту работу, опустошим весь город. Пропаганда Тамары никогда не подействует на японцев. Мы зажаты в смертоносном объятии, и ни мы, ни они не спасемся, никто не может позволить другому остаться в живых.