И где-то в этом круговороте капитала, людей и информации затерялось, почти забылось что-то очень важное — чистая, незамутнённая, почти детская радость от удачно проведенного эксперимента. На смену пришло очень чёткое, ясное и страшное осознание того, что ты являешься частью какой-то важной, значительной проблемы, измеряемой человеческими жизнями.

Доктор Айзенштадт тоже ощущал эту потерю, хотя ни за что не признался бы в этом вслух. Большинство же остальных ничего подобного не чувствовали — для них это всегда было олицетворением технического прогресса.

Дом, на поиски которого я отправился, располагался внутри пространства, ограниченного самым первым забором, воздвигнутым Службой безопасности. Он был окружен чем-то, что походило на небольшой садик.

Пастырь Эдамс, сидя на коленях перед тремя какими-то растениями с полметра высотой, окучивал их небольшой мотыжкой. Когда я появился из-за угла, он бросил на меня полный недружелюбия и обиды взгляд, не сумев спрятать свои чувства из-за моего внезапного появления. Словом, так смотрят на непрошеных гостей.

— Мистер Бенедар, — кивнул он, его голос звучал, как обычно, хотя и чуть более напряжённо.

— Добрый день, пастырь Эдамс, — кивнул я в ответ, изо всех сил стараясь устоять перед наплывом сильных чувств, исходивших от него. — Прошу прощения, что нарушил ваше уединение…

— Теперь мне только и осталось, что уединение, — ответил он. В его голосе явственно звучала ирония — броня, которой он пытался защититься.

— Это дает вам представление о том, как должны себя чувствовать монахи, — предположил я. — Еще одна вспышка чувств. — Вы ведь когда-то хотели пойти в монахи.

Он тихонько хмыкнул, слой брони стал тонким, как бумага. Этот человек не был создан для злобы и недоверия.

— Я забыл, как трудно бывает сохранять свои мысли только для себя в присутствии Смотрителя, — вздохнул он. — Хорошее напоминание о том, что с Богом всегда нужно оставаться открытым.

Глядя на Эдамса, я чувствовал переполнявшую его боль.

— Простите меня… за всё.

Он ответил мне улыбкой, в которой были и радость, и горечь.

— Вы имеете в виду то, что участвовали в Развенчании Божественного Нимба и доказали всем, что это ложь?

Я опешил от такой прямолинейности.

— Это ошибка, пастырь Эдамс, ошибка. Не ложь.

Он поморщился.

— Ошибка? Весь последний месяц я только об этом и думаю. В конце концов, мы оба знаем, что Божественный Нимб не был бы тем, чем стал, без того мистического очарования, которое мы ему придали.

— В этом вас никто не обвиняет. Хотя… в тот раз, в самый первый раз, когда мы встретились и потом беседовали, мне не раз хотелось отыскать в вас хоть что-то, доказывающее, что вы делаете это лишь из эгоизма. Ни я, ни Каландра так ничего и не обнаружили.