Когда за ним захлопнулась дверь, мальчик пошатнулся и вынужден был ухватиться за маленький столик, стоявший в комнате.

— Внимание, будь ты проклят! — приказал Ситтерсон, вытаскивая электрошоковый прут.

— Зачем вы делаете это со мной? — выкрикнул мальчик. Горячка, лекарства и токсины от гниющих ран превратили его голос в горестный вой.

— Почему вы не объявились сами? — заорал Ситтерсон. — Зачем прятались со своим оружием?

— Мы как раз объявились! — сказал Энди. — А ваша жаба Хезик сказал нам дожидаться, когда за нами пришлют транспорт.

— Лжец! — сказал Хезик и нанес резкий удар рукояткой пистолета мальчику в лоб.

От мертвых пленников ни черта не узнаешь, а удар оказался бы смертельным, достигни он цели.

Но этого не произошло, поскольку Ковач перехватил запястье полковника одной рукой, а другой забрал пистолет с такой легкостью, будто Хезик был ребенком.

— Сэр, — обратился Ковач к шефу службы безопасности. — Думаю, дела пойдут лучше, если какое-то время мы станем вести допрос вместе.

— Он будет лгать! — сказал Хезик. Десантник не смотрел на него, но хватку не ослабил.

Ковач пожал плечами, адресуясь к Ситтерсону.

— Он заговорит, — просто произнес он. — Но живой, а не мертвый.

Лицо Ситтерсона было непроницаемо. Наконец он сказал:

— Хорошо. Вы и я. Хезик, подождите снаружи. Не беспокойтесь.

— Он будет лгать! — повторил тот, но его мускулы обмякли, и Ковач выпустил его.

И вернул пистолет. Он не спускал глаз с Хезика, пока за полковником не закрылась дверь.

— Мы в любой момент можем его вернуть, — заметил Ковач пленнику безразличным тоном. — Можем оставить вас вдвоем, а то и поможем ему. Не хочешь этого, начинай говорить сейчас.

— Думаете, это меня трогает? — пробормотал мальчик.

Но его это трогало. Он был нагим и израненным, сильно израненным. Ковач был огромен в своем шлеме и ремне со снаряжением, все еще черный от копоти рейда; к тому же десантник словно являл собой живое напоминание доскональности и безжалостности налета.

— Расскажи о лейтенанте Милиус, — сказал Ситтерсон. Он стал было помахивать прутом, пока не догадался, что присутствие Ковача куда действеннее, чем временная боль. — Где она?