Эвен улыбнулась вновь. Красивая она, подумал Стас. Только кто сейчас обратит на меня внимание? Он почувствовал отчетливую боль в правой пятке, которой сейчас не существовало. Вскоре боль превратилась в зуд, и Стасу захотелось почесать пятку. Дайте мне мою ногу, она чешется, в черном юморе усмехнулся Стас.

Эвен поправила подушку под головой молодого человека. Затем взяла половину кокосового ореха с соком и поднесла к его губам. Стас сделал глоток. Эвен поставила половинку кокоса на место и случайно открыла правую сторону шеи. Стас увидел забавную татуировку в форме рожицы. Такую рожицу все обычно называют смайликом.

— Милая татуировочка, — хрипло сказал Стас.

Реакция девушки оказалась неожиданной. Она вдруг спохватилась, закрыла татуировку волосами и резко встала. В глаза блеснуло нечто пугающее. Но Эвен все же выдавила улыбку и вышла из пещеры.

В течение получаса к Стасу никто не заходил, и он погрузился в сон. Постепенно сон перерос в новую вспышку бреда. Стас опять грезил странными воспоминаниями, притом каждое новое воспоминание вроде бы ничем не было связано с предыдущим, но все вместе они рисовали необычную картину некоей почти раскрывшейся тайны. Почти…

Стас вспоминал свою сестру Татьяну. Красивая девушка семнадцати лет смеялась заливисто, весело, и о чем-то рассказывала. Но она будто плыла в воздухе, как пустынный мираж. Она существовала и не существовала одновременно. Это трудно понять, но это было именно так. Стас отвечал сестре, но не слышал собственных слов. Он говорил, что сестра погибла. Ты умерла, Танька. Какая-то мразь изнасиловала тебя и убила. Но я поквитался. Прости меня, Танюшка, но я пристрелил ту мразь, а заодно пристрелил еще троих. Но я не жалею больше, нет. А сестра отвечала, что такого никогда не было. Никто не насиловал ее и тем более не убивал. А Стас никогда не устраивал бойню в психиатрической клинике, потому не стоит сожалеть об этом или не сожалеть. Дурачок, ты не в себе. Остынь, братишка, и подумай хорошенько, что есть правда в твоих словах. Я скажу тебе: ничего. Меня не убивали, меня не насиловали. А ты, ты никогда не мстил за мою смерть.

Стас застонал. Он не мог понять смысла говоримых ему фраз. Все казалось реальным и нереальным, бывшим и не бывшим. Он разрывался меж двух миров — миром грез и миром реальности. И не мог понять даже, какой из миров реален, а какой — нет.

И родители, его любимые и любящие родители, погибшие в Иркутске. Иркутск. Где этот город вообще? Не помню… Стас пытался вспомнить лица родителей, но почему-то не мог. Он впервые не мог вспомнить лица самых дорогих на свете людей и почти плакал от стыдливого бессилия сделать это. И они, эти безликие фантомы, плавали в воображении и что-то говорили. Не горюй, сын, успокаивал отец. Не стоит горевать о кончине тех, кого ты не знал, тех, кого даже не существовало. Призраки витали вокруг хороводом и хором вещали странные и порой страшные слова. Позаботься о себе, сынок, тревожно напутствовала мать. Мы не сможем позаботиться о тебе, ведь мы — никто. Возьми себя в руки и не угоди в неприятную историю из-за нас…