— Не могу сказать точно… Не меньше пятидесяти, — ответил Олег на заставший его врасплох вопрос.

— Пятьдесят… — задумчиво протянул его собеседник. — Это значит, что ты оправдал перед вашими свою жизнь, жизнь своей женщины и… Кстати, я никогда тебя раньше не спрашивал: у тебя есть дети?

— Нет. Как-то не случилось.

— Но тем не менее ты оправдал перед другими людьми жизнь трех своих нерожденных детей. Ты — опасный враг, Музыкант. Только не спрашивай, скольких людей я убил. Счет тоже будет немаленьким.

— У тебя есть дети? — вдруг спросил Олег.

Флейтист часто заморгал.

— Есть… Были… — ответил он. — Помнишь, я как-то раз сказал тебе, что мы не знаем любви? Это не совсем верно. Мне кажется, что у нас с… как бы это выразиться… ладно, пусть будет подруга… У нас с подругой была любовь. Мы с ней не просто… Как это говорится? Спаривались? Мне хотелось сделать для нее что-то, чтобы ей было приятно. А она старалась сделать что-нибудь в ответ. Это похоже на любовь, Музыкант? Ну хотя бы чуть-чуть?

Олег кивнул. Он не мог не кивнуть — ведь в голосе крысы неожиданно прозвучала отчаянная надежда: ну скажи «да», ну позволь мне поверить, что в нас есть что-то хорошее. Снайпер не ожидал, что его вопрос про детей вызовет у крыса такой приступ откровений.

— Так вот, у нас с ней были дети. Мы же размножаемся быстрее вас, Музыкант. Только вы их уже убили.

Это «только вы их уже убили» прозвучало нечеловечески спокойно. Впрочем, какого еще спокойствия стоило ожидать от крысы, даже говорящей и рассуждающей о любви? Но тем не менее Флейтист, только что поразивший Олега тем, как эмоционально он говорил о любви, произнес эти слова серым, скучным, будничным тоном. Были дети. Теперь нет. Убили.

— Да, — точно так же монотонно и безжизненно повторил он. — Уже убили. Три дня назад. У нас было место — туда собирали всех маленьких, кормили их, за ними приглядывали, пока родители заняты делом. Мы, конечно, испытываем родственные чувства совсем не так, как вы. Да что там, по-вашему, это вовсе не родственные чувства. Но мне казалось, что в нашей семье все как-то иначе, как-то по-особенному. Теплее, человек. Гораздо теплее, чем у многих других крыс. Ближе. Откровеннее. А три дня назад ваши прорвались туда, где были мои дети, и убили всех.

— Я слышал про это, — сглотнув слюну, сказал Олег. — Сожгли огнеметами.

— Да, — глухо повторил за ним Флейтист. — Сожгли огнеметами. Представляешь, Музыкант, мне их жалко. Как ты думаешь, это нормально для крысы, даже ходящей на задних лапах и говорящей, — испытывать жалость?

Они замолчали. Музыкант вновь представил себе эту картину: гудящее полотнище пламени, взметнувшееся от пола до потолка, разделившее комнату на две части, отрезавшее беспомощных, визжащих от смертельного ужаса, старающихся забиться куда угодно от неумолимо надвигающегося адского жара маленьких тварей. Они мечутся, захлебываются дымом. Вонь паленой шерсти, а потом — горелого мяса, и они пылают, катаясь по полу огненными клубками… Они до последнего хотят, чтобы хоть кто-нибудь их спас, но никто не приходит на помощь, и они умирают…