Город был тих и печален. Только вороны да чайки кружили над ним. А в остальном он был неподвижен и безмолвен, словно хотел сказать этим, что переживает не лучшие времена и что только рад будет, когда парки, гавани и улицы наполнятся человеческими голосами.

– В городе кто-нибудь есть? – пристал к Большакову Чебот. – Есть или нет? Боязно… Мне кажется, что за нами кто-то наблюдает…

– Не боись… – добродушно гудел Большаков, – никого здесь нет, кроме пары таких же несчастных, как и я.

– Я и не боюсь… – в тон ему отзывался Чебот, но все равно озирался испуганно и то и дело шептал: – Святые угодники, – тащил свою «тулку» и крутил лохматой башкой по сторонам, разинув рот. А потом – пропал.

Костя этот момент пропустил и обнаружил отсутствие Чебота лишь спустя некоторое время, в течение которого сам таращился на чудный город, потому что никогда не видел древнюю военную крепость с ее оборонительными каналами, доками и равелинами изнутри. За это время они успели миновать Красную улицу, застроенную невысокими домами с выбитыми стеклами, Петровский овраг, в котором почило от чахомотки все население города, и подступиться к Морскому собору. Здесь Костю впервые кольнуло беспокойство. Он огляделся в поисках друга, но Большаков со свирепым видом уже махал ему рукой, мол, думать надо было раньше, а теперь поздно, надо ответ держать, поэтому Костя решил, что Чебот, то бишь Ремка Дьяконов, от испуга первым нырнул в собор или… или сбежал?

Если снаружи собор был просто массивен, с куполом, плывущим в небе, то внутри он был и огромен, и величествен одновременно. Костя почувствовал себя здесь муравьем. На полу были изображены якорь, краб, барабулька и медуза. Ряд арок с колоннадами, золоченые фризы, цветастый орнамент с неведомыми птицами и растениями. Костя загляделся на всю эту красоту и вовсе забыл о Чеботе. Потом его окликнули чуть ли не хором, и он обнаружил, что Петр Сергеевич грозно смотрит на него из-под арок на втором этаже, а Большаков – так тот вообще гневно машет рукой, стоя в дверном проеме: давай, парень, давай, не тяни резину, все равно перед смертью не надышишься! Пришлось заканчивать лирическую часть экскурсии и топать по узкой винтовой лестнице все выше и выше, под самый купол, парящий в вышине. По периметру купола были расположены окна и смотровая площадка.

– Ну что, узнаешь, что-нибудь? – нетерпеливо спросил Большаков и ткнул рукой в стекло, будто Костя обязан был подчиняться малейшему его приказу.

– Мать моя женщина… – произнес Телепень, глядя на Балтику и город с высоты птичьего полета.