К его досаде, напились все, только непонятно – на радостях или с горя. Скорее всего с горя, тяжело думал Костя, избегая соболезнований, от которых его просто с души воротило. Ему хотелось крикнуть: «Да оставьте меня все в покое! Я провалил задание века. Меня презирать надо! А вы!..» – но молча терпел дружеское подтрунивание. Казалось, речь шла о какой-нибудь ерунде, например о неудачной рыбалке или о гнилой картошке, которую не уберегли до весны. А ведь на кону судьба России! – думал он зло. А мы ее бездарно пропиваем. Эхе-хе… После криков и тостов он впал в лихорадочное состояние неудовлетворенности: «Что делать?! Что делать?! Что делать?!»

Чебот знай себе наливал всем без разбору, и периодически показывал Косте большой палец, и радостно говорил, как он его уважает и любит, а Костя воспринимал его слова совсем не в том смысле, как понимали его все, а в смысле, что и на старуху бывает проруха и что он даже не обмишурился, а просто крепко и безнадежно сел в глубокую-глубокую лужу и не выбрался из нее. И хотя Петр Сергеевич периодически кричал, что он по-прежнему верит в Костю и что утро вечера мудренее, ситуация от этого не менялась, репутация Костина была основательно и безоговорочно подмочена. А то, что Петр Сергеевич собирался ехать поутру в Чумной, то бишь в форт Александра I, то это еще ничего не значит.

День клонился к закату. В свои права вступала белая ночь, а это означало, что облака, днем выглядевшие веселыми и невесомыми, сделались черными и грозными, потому что солнце упало за горизонт и подсвечивало их, как фонарь на огромной-огромной сцене, сбоку.

Костя вконец расстроился и сбежал по широкой мраморной лестнице Итальянского дворца на улицу. Было тихо, сонно, как у них в деревне, и Косте в очередной раз захотелось очутиться дома, выспаться в мягкой, теплой постели, увидеть Верку Пантюхину, а главное – побыстрее забыть неудачу с засекреченным пунктом связи, забыть, как дурной сон. Нет никакого пункта, думал он, нет, и баста! Приснилось мне все! Ничего не выйдет. Не спасем мы Россию. И так ему сделалось горько, что он сел на древнюю пушку и бездумного стал глядеть на воду Итальянского пруда. И не было ничего хуже этих душевных терзаний.

За волнениями и тревогами дня Костя с удивление обнаружил, что почти совсем не помнит Аманду. Теперь она представлялась ему чем-то далеким, словно все, что произошло между ними, произошло не с ним, а с кем-то другим, просто очень хорошо знакомым человеком. Верка же Пантюхина, наоборот, снова заняла все его мысли. Завтра отправлюсь домой, глядишь, к осени доберусь, а там и свадьбу сыграем, думал он, не веря самому себе, если, конечно, Верка меня ждет, думал он с надеждой, которая свойственна каждому человеку, и если… если она меня простит. И все-таки червячок сомнения грыз его. Как же так получается, думал он, неужели ученые и военные ошиблись? Он ломал над этим голову, но не мог прийти ни к какому решению.