На стене дома криво, на одном гвозде висела табличка: «Улица Макаровская». Она была знаком минувшей, давно ушедшей эпохи, возврата к которой нет и не будет. А во всем виноват один я, терзал себя Костя. Понадеялся на русский авось и сел лужу. Как теперь жить с этим, ума не приложу! Верка запрезирает, и вообще вся деревня отвернется. Бежать надо, думал он, бежать!

Из Итальянского дворца вышел Дядин, но, в отличие, например, от Большакова, задумчивый и грустный. Он тактично хмыкнул в кулак и сказал сиплым голосом:

– Ты думаешь, я его не проверил?

– Кого? – удивленно спросил Костя, чувствуя в душе бездонную пустоту, в которой не было места ни системе «мертвая рука-два», ни Кронштадту, ни славному Санкт-Петербургу – вообще ничему, словно жизнь остановилась, замерла на полном бегу.

В его представлении, все было кончено и можно было разбегаться по домам. Только, для того чтобы бежать, нужны были душевные силы, а их у Кости как раз и не было.

– Большакова, – сказал Дядин таким трезвым тоном, что Костя удивился, хотя видел, как Дядин махом осушил полкружки крепчайшего полугара.

– А-а-а… не все ли равно… – обреченно махнул рукой Костя. – Все кончено…

– О-о-о… – всепонимающим тоном протянул Дядин. – О-о-о… А ну-ка пойдем… – Он крепко взял Костю под руку и потащил из-под ночной тени Итальянского дворца. – Пойдем, пойдем…

Костя покорно дал себя увести к набережной пруда, где росла густая сирень, и там расчувствовался, едва не заплакав. Ему вдруг захотелось ткнуться в широкую грудь Дядина и поведать ему обо всех своих печалях и несчастьях. Но он, конечно же, этого не сделал. Не подобает теленгеру проявлять слабость духа.

– О-о-о… – в третий раз произнес Дядин, и его узкое лицо показалось Косте похожим на лезвие клинка. – Да ты раскис, парень?! Раскис! Окстись! Запомни, бороться нужно до последнего вздоха, иначе мы не победим!

– С кем бороться-то и как?.. – печально спросил Костя.

– Ну, с кем, известно, – сказал Дядин. – А как, ты мне сам расскажешь!

– Я и борюсь… – уныло ответил Костя, глядя, как на поверхности пруда играют ночные мошки.

– Оно и видно, – насмешливо согласился Дядин, а потом произнес то, отчего у Кости по спине пробежал мороз. – Большаков-то наш не человек!

– А кто?! – выдохнул Костя и заметил, что Дядин вовсе не грустен и не печален, как казалось ему вначале, а, наоборот, как тогда в Петрозаводске, подтянут и настроен решительно.

– Я думаю, он гранбот, – сказал Дядин таким тоном, от которого у Кости мурашки побежали по телу. – У пиндосов тоже свои высокие технологи.

– Так… э-э-э… гранботы людьми не бывают… – Костя наклонился к Дядину, как кролик к питону, притянутый его взглядом, желая уточнить смысл услышанного.